Год 1995-й. Русский Ренессанс - Александр Борисович Михайловский
Как мне сказал Владислав Петрович (генерал Седов), это наши враги должны умирать за свой фатерланд и фюрера, а бойцы и командиры Красной Армии идти дальше по их телам, чтобы так же насмерть бить следующих. Если каждый красноармеец убьет одного врага, то война сразу закончится, ибо предельный мобилизационный потенциал Советского Союза составляет двадцать миллионов штыков, а у Германии всего восемь миллионов. Тогда возникает законный вопрос: на что рассчитывали германские генералы, планируя нападение на Советский Союз? Правильно, весь их расчет был на предательство старшего командного состава, местнические склоки, трусость, растяпистость, неорганизованность, отсутствие тактических и стратегических талантов у героев Гражданской войны и, наконец, банальное отсутствие боевого опыта и командирской квалификации у большого количества наших товарищей. За пять предвоенных лет Красная Армия численно увеличилась почти в шесть раз, при том, что ее проверенный в боях кадровый комсостав даже несколько уменьшился из-за случившегося параллельно периода ежовских репрессий. Если командиров на уровень «взвод-рота-батальон» и даже полк в таком темпе обучать было еще можно, то на дивизии, корпуса, армии и приграничные военные округа вставали те, кто на тот момент оказался под рукой — иногда гении военного дела, а иногда бездари, трусы и предатели. На это и был расчет у германских генералов, а еще они надеялись на первый внезапный удар, который позволит им опередить Красную Армию в развертывании и по частям разгромить вразнобой выдвигающиеся из глубины страны советские кадровые дивизии.
Однако эти расчеты не оправдались не только в нашем мире, где им помешал товарищ Серегин, переломав ноги не успевшему разогнаться германскому вторжению, но и там, где ничего подобного не случилось. В мирах Основного Потока, то есть не подвергшихся постороннему влиянию, немецкий план молниеносной войны уже на рубеже Днепра отправился в сортир на подтирку, и начались сплошные импровизации, которые у закоренелых европейцев получаются хуже, чем у нас, славян, зачастую вообще не составляющих вообще никаких планов по причине их бессмысленности. Владислав Петрович дал мне почитать книжку из библиотеки своего изначального танкового полка, и в ней события того варианта войны были описаны сухим научно-историческим языком. О моей личной судьбе там, конечно же, не было ни слова, да и о потерях Советского Союза говорилось как-то вскользь, так что невозможно было оценить их общий масштаб, просто было понятно, что малой кровью, как мнилось ранее, такая война обойтись не могла.
Поэтому, когда товарищ Серегин сказал о двадцати семи миллионах, я поверил целиком и сразу, особенно в свете того, что две трети этих жертв составляли не бойцы и командиры Красной Армии, а замученные германскими фашистами советские военнопленные и казненные на оккупированных территориях гражданские лица. Там, на Северо-Западном фронте, продвигаясь к Риге вместе с передовыми частями мехкорпуса генерала Седова, я вдосталь насмотрелся на арийскую натуру в самом оригинальном ее исполнении. Несмотря на то, что Латвия, Литва и Эстония были советизированы совсем недавно, в каждом городке по пути нашего следования имелись свежесколоченные виселицы, на которых раскачивались не только евреи, коммунисты и комсомольцы, но и просто сочувствующие советской власти, а также разные недовольные самим фактом германской оккупации. Ужиться мирно с такой ордой кровожадных людоедов, как надеялись у нас некоторые перед войной, было попросту невозможно.
Также тогда я своими глазами видел, как в Риге драпали от прорвавшейся Красной Армии не только оккупанты и их пособники, но и всяческий местный национальный интеллигентский люд, до икоты напуганный приближением «красных», то есть советских, войск — отвратительное зрелище, напоминающее бег к морю стаи обезумевших леммингов. Впрочем, никуда эти люди убежать не успели, а оказались в руках у наших советских работников госбезопасности, ведь одна только попытка скрыться от Красной Армии, даже при отсутствии иных прегрешений, тянула не меньше чем на пять лет лагерей. Впрочем, туда им и дорога. Люди, радостно встречавшие немецко-фашистские войска, а потом пытавшиеся избежать ответственности перед советским народом иного и не заслуживают.
Но и это были далеко не все мои военные приключения. Не успели мы осмотреться после Прибалтийской операции и в общих чертах прибрать разбросанный немцами мусор, как вдруг, всего через две недели после освобождения Риги, как-то неожиданно умер Гитлер. Потом его преемник, некто Рейнхард Гейдрих, немного потолкавшись локтями с конкурентами, запросился в вассалы к товарищу Серегину и одновременно возжелал выйти из войны с Советским Союзом и провести в Германии самоденацификацию. А я и не знал, что так тоже можно, но оказалось, что так не только можно, но и нужно, по крайне мере, так решил сам товарищ Сталин. Ведь даже правильная победоносная война не может обойтись без людских потерь, и эти жизни несколько десятков или даже сотен тысяч советских бойцов и командиров, сэкономленные таким решением, неизбежно должны были пойти Советскому Союзу в плюс. На Дальнем Востоке нам еще предстояло разгромить самурайскую Японию, да и в Европе из войны выходила только Германия, а с ее бывшими сателлитами и союзниками Советскому Союзу требовалось самостоятельно разобраться со всей пролетарской решительностью.
В качестве военного корреспондента я наблюдал как передачу польского и чешского человеческого поголовья по описи с рук на руки от германских к советским оккупационным войскам, так и случившуюся чуть позже вторую Зимнюю Войну, когда набравшаяся опыта Красная Армия в несколько могучих ударов привела изумленных белофиннов к полному разгрому и капитуляции. И никакие англичане с американцами ничего не могли с этим поделать, потому что у них к тому моменту имелись свои важные и неотложные хлопоты. Однако разгром Румынии и Венгрии обошелся уже без моего участия: после Финляндии где-то в верхах решили, что им нужен детский писатель Аркадий Гайдар, а военных корреспондентов, полностью здоровых, без ограничений по годности, в Красной Армии достаточно и без меня.
Вернувшись в Клин к семье, я продолжил писательскую деятельность ровно до тех пор, пока в мою дверь не