Исповедь смертного греха 5 - Макс Вальтер

— Именно. Потратить всё, рискнуть всем и снять базу по пропускному режиму на складах.

Я смотрел на их схему и понимал, что мы упёрлись в стену. Требовались хоть какие-то данные, чтобы не лезть в эти дебри вслепую.

* * *

Цукенг вышел на связь на исходе третьих суток. Я сидел в номере, уже по десятому разу разбирая составленную Дашкой схему, когда в визоре мигнул защищённый канал.

— Евгений, — начал он без приветствия, назвав меня по имени одной из личностей, под которой мы работали на Таргоне.

— Слушаю.

— Я не могу вам помочь.

Я помолчал.

— Объясните.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился он. — Я отправил три запроса по трём независимым каналам, которыми пользуюсь много лет. Все три надёжные и проверенные не одной операцией.

— И?

— Двое не ответили вовсе. Ни отказа, ни встречного вопроса, ни просьбы поднять цену. Просто молчание, чего за ними никогда не водилось. Один из них работал со мной одиннадцать лет. Боюсь, теперь он для меня потерян.

— А что третий?

— А вот здесь как раз самое интересное…

Цукенг сделал паузу, и я услышал, как он сделал глоток чего-то.

— Он написал мне, чтобы я забыл фамилию, которую спрашивал. И чтобы больше не обращался к нему никогда и ни по какому поводу. Это дословно.

— То есть вас предупредили.

— Не то чтобы… Хотя, скорее всего, вы правы, — согласился он. — И знаете, что в этом самое занятное? Меня предупреждали много раз, за тридцать лет работы такое случалось регулярно. Но обычно это выглядит как торг. Мне дают понять, что товар опасный и цена выросла втрое. Так работает рынок.

— А здесь?

— Сейчас всё иначе. Человек, который годами кормится с того, что продаёт мне сведения, предпочёл отказаться от источника дохода навсегда. Просто чтобы не иметь отношения к вопросу, который я задал.

Я молчал и слушал.

— И я не разыгрываю спектакль, чтобы поднять ставку. Я действительно не могу дать вам то, что вы просите.

— Тогда объясните мне другое, — сказал я. — Почему так вышло? Что в этом деле такого, что так ревностно охраняет «Рудкофф»?

— Может, потому что вы спрашиваете о том, чего не существует.

— В смысле?

— В прямом, молодой человек. — Цукенг говорил медленно, подбирая слова. — Подумайте сами. Человек задержан полгода назад. Официально он погиб под завалом, и это зафиксировано в сводках, которые видели все. Значит, по документам его нет. Мёртвого человека не держат в следственном изоляторе, его не числят за отделом и на него не заводят дело.

— А что с ним делают?

— Его вывозят туда, где не бывает проверок, и записывают туда, куда не заглядывают посторонние. — Он помолчал. — И если мои каналы, которые достают до финансовой отчётности совета директоров, об этом человеке ничего не знают, значит, сведения о нём лежат там, куда эти каналы не достают в принципе.

— Где?

Цукенг снова замолчал, и я почти физически почувствовал, как он решает, говорить или нет.

— То, что я сейчас скажу, не товар и денег не стоит, — произнёс он наконец. — Это рассуждение, а не информация. Примите как есть.

— Договорились.

— У «Рудкофф» такие сведения хранятся в одном-единственном месте. Не в филиалах, не в региональных узлах и не на объектах содержания. Только в центральном контуре службы безопасности.

— А он где?

— Там же, где сидит руководство направления. Так устроено у всех: данные держат там, где принимают решения.

Я уже знал ответ, но всё равно спросил.

— Норд-Прайм?

— Бизнес-центр «Орион», — подтвердил Цукенг. — Пятьдесят седьмой этаж и выше, частный периметр, собственная служба охраны и внутренняя сеть, не соединённая с внешним миром ни одним проводом. Туда не ходят мои каналы. Подозреваю, что туда вообще нет входа.

Я встал и подошёл к окну.

Норд-Прайм. «Орион». То самое здание, где полгода назад я вёл Гиреева через прицел с чердака в пригороде. Где за сутки до этого положили троих из «Пояса», одного из которых мне теперь предстояло вытащить. Круг замкнулся так аккуратно, что я даже не удивился.

— И последнее, Евгений, — добавил Цукенг. — Я очень не советую вам туда лезть. Но, подозреваю, вы уже всё решили.

— Спасибо за откровенность.

— Удачи. И будьте добры, не упоминайте моего имени в том, что вы собираетесь сделать.

Канал погас.

Я стоял у окна, смотрел на огни Таргона и прокручивал в голове то, что он сказал. Три человека, двое из которых замолчали, а третий отказался от денег. Так не реагируют на запрос о заключённом. Так реагируют, когда кто-то спрашивает о том, за что убивают.

«Каин».

«Слушаю».

«Собери всё, что у нас есть по „Ориону“. Планировки, схемы, съёмку, охрану, — всё, что мы накопали полгода назад. И всё, что Саня снял изнутри, когда работал там системным администратором».

«Собираю. Ты понимаешь, что данные полугодовой давности?»

«Понимаю. Это лучше, чем ничего».

Я развернулся от окна и открыл общий канал.

— Всем собраться. У меня новости, и они паршивые.

Я пришёл в конференц-зал последним. Команда уже сидела вокруг длинного овального стола. Карина устроилась у окна и смотрела на улицу, подперев подбородок ладонью. Санёк с Мартой сели рядом и негромко переговаривались. Лёха развалился в кресле в торце стола и вытянул ноги так далеко, что Шурику пришлось подогнуть свои. Мишка сидел напротив Шурика и сосредоточенно крутил в пальцах стилус от терминала.

Я закрыл дверь, прошёл к своему месту и только тогда заметил, что одно кресло пустует.

— А где Даша?

— Понятия не имею. Она мне не докладывается, — пожал плечами Мишка, не отрываясь от стилуса.

Он сказал это ровно, но стилус в его пальцах замер.

— Она в храме, — ответил за него Шурик. — Тут в двух кварталах, у грузового терминала, стоит маленькая церковь. Даша ходит туда по утрам, уже третий день подряд.

Он произнёс это спокойно, тем самым располагающим тоном, каким разговаривал со всеми, и даже чуть улыбнулся, словно оказал мне услугу.

Мишка медленно положил стилус на стол.

— А тебя вообще кто-нибудь спрашивал?

— Командир спросил, где Дашка. Я ответил.