Сухих Анатолий - Текст ухватил себя за хвост

– 'Мы и они' – это не только первый и самый важный способ, это кульминация и цель всех остальных способов. Это всего лишь старый механизм выживания, перешедший к нам с тех древних времен, когда парней, которые не выказывали достаточной слепой преданности, убивали жестокие племена, образованные парнями, которые эту преданность выказывали.

Это я начинаю говорить, я понимаю, что мы тут как бы одно целое, а что именно мы тут делаем, я не знаю, но знаю, что я вот прямо сейчас должен сделать так, чтобы мы стали одним целым и слились в экстазе.

Что, кстати, и произошло, уже произошло, как только мы начали мычать, а может и еще раньше, когда еще только начали собираться здесь. А пространство здесь оказывается как раз как надо закручено. Эти фермы и балки, похоже, как раз то самое, что надо создают. Как мне кажется. Если оно не так окажется, то может не получиться то, что надо. Но лучше бы получилось.

– ммммм

Способ, как сделать, как собрать и повести группу есть, и он мне известен. Я и тысячник брать умею, и студенческую аудиторию доводилось не раз, и даже опыт толпу на улице, в смысле на площади зажигать, а вот двадцать восемь – это впервые.

Но чтобы этот способ сработал по-настоящему, недостаточно лишь определить группу, Они должны определить свою группу как элитную – луч света в царстве слабоумного ходячего дерьма.

Все приемы лучше всего работают в различных комбинациях, а в этом приеме элемент насмешки и оскорбления чужой точки зрения, комбинируется, насколько я помню, с терминологией осады.

Поэтому, когда кто-то хочет обойти критическое мышление, все что ему нужно сделать, это испугать или встревожить, это делается установкой временного ограничения или внезапной угрозой.

– В наших маленьких городах мы выращиваем хороших людей, честных, искренних и гордых

– ммммм

– Целая страна летит в тартарары, но мы должны крепиться и прислушиваться к здравому смыслу, ребята!

– ммммм

– Мы против целого мира!

– ммммм.

– Зачем слушать мнение этих слепых крыс?

– ммммм

– И смотрю я на подлунный мир синими глазенками, и вся эта необъятная Вселенная дружелюбно качается

– ммммм

– Мы знаем о маленьких городах, как о становом хребте, в которых живут настоящие и честные люди.

– ммммм

– Честный сельский народ окружен этими страшными, фальшивыми городскими уродами.

– ммммм

– Люди из маленьких городов просто лучше всех

– ммммм

– Если мы не сможем этому противостоять, то может случиться так, что от всей нашей планеты останутся лишь обуглившиеся радиоактивные развалины. А знаете, что еще мы потеряем, если такое случится?

– ммммм

Срань господня. Пошло-поехало.

Катет не катит. Потому что там, где катет, там по определению перпендикулярно. В хорошем смысле этого слова.

Вот только как оно у нас может быть перпендикулярно, если все углы тупые? Это явно парадокс и загадка природы. Будет над чем голову поломать на досуге.

Взаимопересечения элит. Когда мне говорят слово элита, я почему-то сразу думаю о признаках селективности и о селекционере. Потому что элита сама по себе не бывает. Иногда, правда, случается, что селекционер находится внутри селекционируемого множества, вернее он считает себя селекционером.

Но это ложный посыл, примерно то же самое, что взять и самого себя выдернуть из болота за волосы. Болото, однако, засасывает, хоть за волосы себя тяни, хоть за одежду, хоть за какую-нибудь выдающуюся часть тела. Результат практически один. А вот если за эту выдающуюся часть тела кто-то извне схватит, тогда шанс есть.

Такой точно шанс появился у Поля, когда Ирина ухватила его за эту выдающуюся часть мозолистой рукой. Это я, конечно, пошутил, и про мозолистость, и про часть тела, не такая уж и выдающаяся часть у Поля, как, впрочем, и всё тело, не сказать, что уж шибко выдающееся. Вот голова – да.

Голова у Поля светлая, хоть он и южанин природный, то есть жгучий брюнет, и темперамент у него соответствующий. Да и воспитание не подкачало, говорит Поль на нескольких языках, включая и совсем экзотические, одинаково хорошо говорит, с использованием диалектизмов, неологизмов, может быть излишне правильно говорит. Это и выдает в нем, нет, не иностранца, скорее жителя не этой местности.

Так в России сибиряки приняли бы его за вологодчанина, а архангелогородцы за уроженца, скажем, южного приуралья. Этакий свой среди чужих. И только Ирина, впрочем, не только Ирина, пожалуй, каждый из нас, на раз определит, что язык человеку не от рождения даден, что первые свои песенки и стишки он не на этом языке услышал и произнёс.

То есть не этот язык у его менталитета в фундаменте зарыт, что, в общем, и требовалось доказать. Не наш, в общем, человек. Чужой.

Это он нам, вообще-то чужой, а Ирине, так и вовсе родным оказался, особенно, когда они нашли общий язык, в смысле она его язык нашла, а он её. Это я вам сейчас попробую объяснить, чтобы и вы тоже поняли.

Речь наша, да и ихняя, естественно, тоже, когда она родная, содержит такое количество рефлексий, недоговоренностей, штампов, если хотите, которые мы по своей природе просто не замечаем, что даже в одном коротком предложении, стишке, метафоре содержится такое, что и не подумаешь никогда, вся, практически, автобиография содержится, все пласты культуры взрытые, вспаханные и засеянные.

И говоря что-то, понимаешь, ощущаешь просто, что визави это тоже практически так же понимает, это и называется понимать друг друга с полуслова.

Включается тот самый свой-чужой, и по малейшим подергиваниям мышц, вазомоторике мелкой, даже и по запаху тоже, мгновенно улавливаешь, свой перед тобой или не очень. И не своего, то есть человека не своего круга, можно сказать ранга, а уж тем более иностранца, определяешь не по тому, что он сказал, а по тому, как он на то, что тобой сказано отреагировал. И надеешься на адекват. А вот если реакция неадекватная, то всё. Значит рядом с тобой чужой, ты его не брани, гони.

А вот когда строишь фразу на чужом языке, то всем своим богатством этим не пользуешься, потому что не можешь в принципе, и давая эти свои смыслы, подсмыслы, нюансы на чужом для себя языке, всё равно стараешься, может, и подразжевать чуть, подрасцветить. А визави другое слышит.

Всё пережованое и подкрашенное он легко и с удовольствием проглатывает, но при этом он еще и своих витаминчиков, картинок, рефлексий, метаморфоз подвалит, откуда только что возьмётся. Как если Моцарта играть на одном только турецком барабане.

И играющий оркестр слышит, и слушающий тоже оркестр слышит, а не только один турецкий барабан. И не исключено, что это совершенно разные оркестры, но это нисколько не умалит, даже наоборот, какой колорит придаст, что экстаз полнейший и улёт.