Я - Красный сын - Николай Миронов
Но ни слова из этого не должно было оказаться на бумаге.
Я написал только то, что мог доказать научно, не привлекая к себе внимания.
«Третий цикл привёл к критическому снижению порога чувствительности тканей. Привязка к дозе нарушена. Остаточное воздействие возможно через загрязнённые поверхности, общую вентиляцию, инструмент и одежду персонала. Продолжение протокола без полной изоляции грозит срывом остальных объектов. Муромцеву временно запретить прямое воздействие материалом до проверки камер, фильтров и личного состава».
Жаль, я не мог написать, что лучший путь — уничтожить материал и сжечь всё связанное с ним дотла.
Серго забрал лист ещё до того, как чернила полностью высохли. Прочёл быстро. Потом перечитал медленнее, вникая в суть.
— Но вы не написали, почему объект повернул голову и смотрел на северный коридор.
— Верно. Потому что не знаю причину.
— Не знаете, или просто не хотите писать?
— В официальном документе это одно и то же. Да и ваш Аристарх и его фокусы — не моя забота.
Он хмыкнул, признавая мою правоту, и не стал спорить.
Вскоре после этого он позвонил отцу, и слова того можно было свести к одному — «Хочу его видеть».
— Через час. Успеете привести себя в порядок, — добавил Серго, положив трубку.
— Я так плохо выгляжу?
— Скорее, слишком хорошо для человека, который не спал всю ночь, стоял в метре от опытов Муромцева и только что написал заключение, по которому этого садиста могут лишить половины его любимых «игрушек».
— Я это учту.
— Учтите лучше другое, — Серго аккуратно положил лист в папку с гербом. — Отец будет спрашивать далеко не только о Муромцеве.
— Разумеется.
— И не пытайтесь казаться ему умнее, чем нужно.
— Боюсь, уже слишком поздно.
Серго посмотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать что-то очень резкое, но в последний момент передумал.
— Да… Вот именно.
*
Машина свернула к правительственному особняку на тихой, ничем не примечательной улице, где все окна выглядели одинаково плотно закрытыми шторами, а случайных прохожих не было вовсе. Высокий забор, вычищенный до блеска двор, двое крепких парней у ворот, один у внутренней двери. Ни вывески, ни лишней суеты.
Тот самый дом на Малой Никитской. В моём времени у этого адреса была дурная слава.
Документы на входе никто даже не спросил. Это было отдельным, весьма красноречивым знаком.
Затем я оказался в просторной приёмной. У стены за столом сидел офицер с таким мрачным лицом, будто его всю ночь заставляли читать плохие новости и лично докладывать их людям, которые категорически не любят плохих новостей. При виде Серго он молча поднялся, распахнул тяжелую дверь в кабинет и сразу отвернулся к своим бумагам.
Лаврентий Павлович Берия сидел за широким рабочим столом. Без правительственной торжественности. Без лишнего театра. Тёмный строгий костюм, блестящее пенсне, несколько раскрытых папок справа, стакан остывшего чая в подстаканнике слева. Накопленная усталость у него была такая, что обычный управленец давно бы начал совершать фатальные ошибки просто от недосыпа. Но Берия не выглядел рассеянным. Скорее наоборот — всё лишнее и человеческое в нём будто выгорело за эти дни, оставив только холодную, расчетливую рабочую машину.
— Иван Петрович, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь.
Серго остался стоять у стены, словно адъютант. Я спокойно сел в предложенное кресло.
Берия прочитал мою рукописную записку быстро. Без эмоций на лице. Потом аккуратно положил её на стол и постучал коротким пальцем по верхней строке.
— Хорошо пишете.
— Спасибо.
— Это не комплимент, мальчик. Человек, который хорошо пишет служебные записки, обычно прекрасно понимает, что именно нельзя в них писать.
Серго у стены едва заметно повернул голову. Я же подавил улыбку.
— Если технический документ перегрузить догадками, то он станет бесполезен для принятия оперативных решений.
— Верно. Поэтому сейчас я не разбираю документы, а прямо говорю с вами.
Он снял пенсне, тщательно протёр стёкла платком и снова водрузил на переносицу.
— Итак. Что произошло у Муромцева?
— Сбой протокола.
— Это я знаю. Что там произошло на самом деле?
Прямой вопрос. Неприятный. Но не смертельный.
— Муромцев в своих амбициях полез дальше, чем понимал, — ровно ответил я. — Его препарат сделал человеческие ткани аномально восприимчивыми к Тунгусскому материалу. После третьего цикла они перестали возвращаться в исходное биологическое состояние. Дальше любой, даже самый ничтожный остаточный фон в помещении начал работать как мощнейший раздражитель. Не говоря уже об основном теле минерала, фон которого накрывал весь объект.
— Допустим. Для обычных людей этот материал опасен?
— Судя по всему, нет. Иначе его давно бы намертво похоронили в свинце и боялись трогать руками. Муромцев бы точно пострадал первым. Хотя, я не могу исключать накопительного эффекта спустя годы. Но настоящая опасность начинается только там, где человек уже искусственно изменён.
— Или там, где человек сам по себе… необычен?
В кабинете вдруг стало тихо. Серго у стены не шевельнулся. Берия смотрел сквозь линзы прямо на меня, ожидая реакции. Я выдержал паузу, не отводя взгляда.
— Всё необычное крайне опасно проверять одним и тем же способом, Лаврентий Павлович.
— Вы уклоняетесь от ответа.
— Всего лишь проявляю осторожность.
— В этих стенах это разные слова для одного и того же действия.
— Но не всегда.
Он коротко хмыкнул. Не раздражённо. Скорее, сделал мысленную пометку, что мой ответ принят, но вопрос не закрыт. Впрочем, он наверняка знал, что так и будет. Поэтому легко вернулся к теме.
— Профессор Муромцев считает, что вы вмешались в его эксперимент слишком рано, и требует вашего «покаяния».
— Моего покаяния? Забавно. Но его можно понять. Муромцев хотел сохранить опыт любой ценой.
— А вы?
— Я хотел сохранить весь секретный блок. Нет нужды растрачивать ресурсы ради прихоти одного человека.
— Разумные слова, Иван. Но что вы скажете про человека в кресле? По-вашему, объект важнее его несчастной жизни?
Берия действовал безжалостно. Такой вопрос поставил бы многих в тупик. Кто-то предпочёл бы рискнуть всем ради сохранения чужой жизни, а кто-то хладнокровно бы над этим посмеялся. Однако, примерно понимая мышление Берии, я точно знал, что нужно ответить.
— Ему уже было не помочь. Блок и