Я - Красный сын - Николай Миронов

— Необычное применение внеземного минерала.

— Вы так уверенно считаете его внеземным?

— Может быть. Но я точно вижу, что вы совершенно не понимаете, с чем имеете дело.

В наблюдательной комнате стало тихо.

Муромцев не обиделся. Наоборот — в глазах у него мелькнул азарт.

— С этого иногда и начинается настоящий разговор.

Я проигнорировал его слова и посмотрел на ленты самописцев.

— Воздействие перекрыли с обеда?

Муромцев нахмурился.

— Верно. Но я не делал отчёт, так…

— Мне не нужны отчёты. Я и так всё прекрасно вижу. Ткани продолжают перестройку.

— Вы… — Муромцев взглянул на Серго, а затем похоже принял тот факт, что я не обычный парень с улицы, и кивнул: — В этом и проблема.

Он искал специалиста со стороны. И он его нашёл. Но с чего бы мне ему помогать?

Я подошёл ближе к пульту.

— Последний приступ начался не сразу. Сначала — общий подъём тонуса. Потом сбой ритма сердца. Потом мышечная волна и только после этого пик по приборам. Примерно двадцать минут назад.

Профессор медленно повернулся к лентам. Потом снова посмотрел на меня.

— Неплохо. Как вы это определили?

— По сдвигу показателей. Кардиограмма ушла раньше мышечной реакции. Самописец по тонусу запаздывает. А у объекта уже сейчас вторичная фаза.

— Кумулятивный эффект, — нехотя сказал Муромцев. — Однажды активированная ткань сохраняет восприимчивость.

— Не только.

Он замер.

— Что вы имеете в виду?

Я не ответил сразу.

Судя по графику, ухудшение действительно шло стабильно. Но с того момента, как я оказался рядом, кривая изменилась. Не просто ускорилась. Стала рваной, направленной. Сердце сбивалось не хаотично, а рывками, будто организм за стеклом уловил новый раздражитель и пытался подстроиться уже под него.

И взгляд.

Со стороны могло показаться, что испытуемый смотрит просто в направлении стекла. Но он был прикован ко мне с первой секунды, как мы вошли. Не отрывался ни разу.

«Жуть».

Более того, воздействие криптонита на меня здесь было слабее. Почему же?

Из-за него.

Муромцев хотел создать усиленного солдата. А получил земную плоть, искалеченную попыткой подстроиться под сигнал мёртвого криптонского мира. И теперь эта изуродованная плоть узнала живого криптонца.

Проблема была в том, что не я один мог прочитать график. Сейчас всё ещё можно было списать на загрязнение, остаточный фон, общий контур вентиляции. Но если дать Муромцеву время, он начнёт копать в правильную сторону.

«Нужно всё подчистить».

Не человека в кресле. Он уже был мёртв. А протокол, образцы, записи, саму возможность повторить результат — всё это нужно уничтожить.

Но, не сейчас.

Внешне я не выдал ни единой эмоции.

— Ваш третий цикл сорвал порог, — сказал я. — Теперь объект реагирует не только на прямую подачу, но и на остаточный фон.

Муромцев медленно повернул голову.

— Остаточный фон? Это невозможно!

— Контейнер здесь не первый день. Инструменты, одежда персонала, вентиляция, поверхность стола, внутренний контур камеры. Для обычного человека это почти ничто. Но для ткани, которую вы сами сделали чувствительной к этому веществу, даже небольшой след может стать раздражителем. Как аллергия, только хуже.

— Вы явно всё упрощаете…

— Нет. Это вы упрощали до сих пор. Думали по схеме: препарат — облучение — реакция. А протокол уже перешёл в другое состояние. Теперь у вас не разовый опыт, а заражённый объект. Образец, обработанная ткань и среда начали работать в синергии. И самое главное — вы недостаточно ограничили излучение основного тела метеорита.

— Вы хотите сказать, что даже с этого расстояния, оно… Но это абсурд!

Муромцев начал возмущенно возражать, но за стеклом человек снова дёрнулся. Левый фиксатор скрипнул так, что автоматчики у стены напряглись.

Серго посмотрел на профессора.

— Сколько ещё прошли третий цикл?

Пауза вышла слишком длинной.

— Пять, — сухо ответил Муромцев. — В разных стадиях. Но… Это невозможно. Не на таком расстоянии!

— Неужели? — Серго качнул головой, — В соседнем блоке?

— Да.

— Общая вентиляция?

Муромцев сжал губы. Этого было достаточно.

Впрочем, дело было не только в грубой работе с минералом. Муромцев не понимал главного: после очередного цикла излучения обработанные ткани перестали быть просто «усиленными». Они стали чувствительными к самой природе этого излучения.

Клетки подопытного не просто разрушались. Они пытались использовать чужой сигнал как источник перестройки. Примерно так же, как мои клетки использовали солнечный свет. Только у человека не было нужной природной архитектуры. Для него это было не питание, а медленный распад, временно замаскированный под усиление.

А моё появление рядом стало для этой искалеченной системы новым раздражителем. Живой криптонец рядом с мёртвым осколком Криптона.

В этом заключалась главная опасность. Если они смогут улучшить сыворотку, позаботиться о мерах безопасности, то на свет будет выведена порода моих естественных врагов!

Благо, я сумел взять ситуацию под контроль, и Серго отреагировал в силу своего интеллекта:

— Седацию.

— Но мы потеряем чистоту картины! — резко возразил профессор. Его подход был разумен, но для меня крайне нежелателен.

— Картина была искажена с самого начала, — сказал я. — Сейчас вопрос только в том, готовы ли вы пожертвовать остальным. В первую очередь своими людьми. Или вы полагает, это хлипкое стекло выдержит?

Серго даже не посмотрел на меня.

— Выполнять.

Муромцев бросил на меня гневный взгляд, но кивнул врачу у пульта. По трубке пошёл мутный раствор. Испытуемый выгнулся, ударил затылком в подголовник и обмяк. Ленты ещё дрожали, но кривая медленно поползла вниз.

Выжил.

«Неприятно».

Мёртвый закрыл бы часть вопросов. Живой оставлял Муромцеву возможность копать дальше. Но убивать его сейчас было слишком заметно. И слишком глупо.

— Изолировать, — сказал я. — Контейнер не открывать до проверки вентиляции и поверхностей. Нельзя позволить ему пробудиться. Ему нужна чистая камера, как можно дальше от основного тела минерала.

Серго коротко кивнул.

— Выполнять.

Муромцев побледнел.

— Но это невозможно! Как я, по-вашему, изолирую его, на изолированном объекте?!

— Отправьте его в восточный сектор, — приказал Серго.

Как вдруг боковая дверь открылась.

Аристарх вошёл тихо, как человек, который не опоздал, а дождался нужной минуты. В руках у него была тонкая папка. Из бокового кармана плаща выглядывала тёмная гладкая пластина с резной кромкой по краю. Очередной артефакт? Один взгляд на эту вещь вызвал у меня неприятное чувство