В. Бирюк - Фанфики

Пока отпаивали валерьянкой «кузнечика», делали примочки «поддувальщику», потолковал с подмастерьем — мужик, вроде, толковый и разумный: рассказал, что из спешных заказов — «зависло».

Ну, естественно, Ольбег прибежал с горящими глазами — как оно всё так здорово горело! А он тут стоял, а там вдруг ка-ак пыхнет… А оттуда как — столб пламени… А с той стороны как рухнет…!

Любава подошла, чуть щёчкой к плечу прижалась, в глаза посмотрела, улыбнулась. И побежала Фофане на ожоги перевязки накладывать. Странно: дебил же последним на пожар пришёл, а всё ж где-то ухитрился обжечься.

Уже собирали и сортировали обгоревшие железяки, когда я добрался до своей «утятницы для свиноматки». Конечно, её раздавило при обрушении горна, но два куска в ладонь каждый — я нашёл. И пошёл к Акиму хвастать. Должна же у меня быть сегодня хоть какая-то радость!

— Вот. Поглядите-ка. Что скажите?

Аким взял в руки один из кусков моего фарфора, покрутил и раздражённо бросил на стол.

— Хрень какая-то. Камень белый. Лучше б ты насчёт новой кузни подумал.

Яков продолжал крутить свой кусок, внимательно приглядываясь, поворачивая к свету то — поверхностью, то — изломом. Тёр пальцем, стучал ногтем. Даже лизнул и на зуб попробовал. Потом подозрительно уставился на мою радостную физиономию.

— Помнишь, Аким, того перса, который от нас пытался на Припяти убежать? Ну, которому ты обе руки прострелил? Чашка у него было. Тоненькая — на просвет видать. Мы потом из неё ромейское вино пили, пока Рыжий Лука спьяну топором не разрубил.

— И чего?

— Разруб помнишь?

— Яков, ты охренел совсем! Сколько лет прошло! Я, что должен каждый битый за жизнь черепок — помнить?!

Яков продолжал внимательно разглядывать излом черепка, достал ножик, поскрёб, постучал-послушал.

— Ну что ты хрень всякую ковыряешь! Там настоящий фарфор был, из-за Степи, а здесь…

— Северный белый?

Чего? Не понял я. А вот Аким понял.

— Да уж. Точно не Южный селадон.

Ребята, а вы с кем тут разговариваете? «Селадон», сколько я помню, у французов — «пастушок, изнывающий от любви». В русской литературе — просто похотливый старый козёл из вида хомосапиенсов.

— Почему?

— Потому что белый.

Ну вот, я — спросил, Аким — ответил. Всё сразу стало понятно…

Так, загоняем молотилку на личную свалку по второму кругу. И забуриваемся глубже. Бурим-бурим… И находим.

В эту эпоху в ходу два типа фарфора. На юге Китая делают более древний зелёный фарфор. Зелень — от глазури. Смысл — сделать подобием столь любимого китайцами нефрита. Природного камня не хватает, вот и лепят заменители из глины.

Говорят, что у нефрита пять божественных свойств: мягкий блеск нефрита олицетворяет милосердие; прочность — умеренность и справедливость; не поддающаяся подделке структура камня — чистоту и честность; звук при ударе — символизировал мудрость; негибкость — мужество.

Фарфор — первая «китайская подделка»? Цвет — тот же, а вот «структура»… которая — «чистота и честность»…

В северном Китае на несколько веков позже стали делать привычный моему времени белый фарфор. Его Аким и вспоминает — «северный белый».

Но то, что я сделал — здесь вряд ли видели. Это «бисквит» — твёрдый фарфор без глазури.

Аким ошарашено замер, глядя на глубоко задумывавшегося Якова. Потянулся по привычке за рушничком, но, донеся до рта, отшвырнул в сторону:

— Ванька, ля! Убоище безволосое! Говори — где взял!

Ну вот! Настал миг моего торжества! Я скромно потупил очи и, едва не ковыряя носком сапога пол, смущённо признался:

— Да вот как-то…. сам сделал.

— (Аким) Итить-молотить… В три хвоста сатану с прозеленью…

— (Яков) Вот и я про то.

— (Я) Тут ещё подработать надо. На изломе неоднородность видна. Мало переминал. Шпату больше добавить. Для прозрачности. Надо с поливой поиграться. Роспись, само собой. Надо оба варианта пробовать: надглазурный и подглазурный. Печку… Из-за чего кузня-то сгорела? Я мальчишке на мехах велел жар подымать потихоньку. А он раскочегарил, да и задремал стоя…

— (Аким, со слезами в голосе) Яшенька! Да что ж ты его сразу не убил?! Прям в порубе. Экая ж напасть!

Я как-то… поперхнулся и обиделся. Дед пожалел, что меня в первый же день в Рябиновке — не убили. Я ему столько всякого добра…

— Кабы меня убили — не было бы у тебя, Аким Янович, и шапки боярской…

— Да нахрена шапка, когда голову оторвут?! Ты нас всех вот этой хренью под такое лихо…

— Кто ещё знает? (Яков крутит ножик в руках. И мне это как-то… тревожно).

— Кроме вас — никто. Я первый раз хотел… посудину испечь. Никто.

Что-то мне странно. С чего это они так… возбудились? Аким — ладно. Он вообще легко заводится. Но чтоб «Чёрный гридень» так… тревожился. Фарфор и фарфор. Китайцы делают, купцы возят. Хороший товар, деньго-ёмкий.

— Я думаю за полгода наладить нормальную выпечку. Красивые вещицы будут. И цены на них хорошие. А забот особых нет: посажу холопов, и будут лепить да обжигать. Купцы брать будут хорошо. С руками оторвут.

— Господи! Христос Вседержитель! Прости дурню грехи его вольные и невольные. Ибо не ведает он что творит, ибо по молодости и неразумению, а не по злоумышлению и сатанинскому наущению… Ты, головёнка лысая, цену на него знаешь? «Цены хорошие». Сколько?

— Ну… на торгу видел раз… в вес серебром.

— Ванечка, миленький, ну нельзя ж уж совсем остолопом быть! Вот уж точно: «видит, а не разумеют»! Сколько горн гончарный твоего этого… прости господи, даже и слова этого говорить не хочу… выпекать за раз будет? Сколько? По весу?

— Ну… не знаю… Ежели, к примеру, два десятка чашек. Они тонкие, лёгкие… Ну… фунт.

— Ваня, ты же умный! Ну посчитай! Выпечка — сутки. Каждый божий день у тебя шесть-восемь кунских гривен. В год с одной печки — две тысячи. А у нас Торопец, второй в княжестве город, после Смоленска, четыре сотни за год податей платит!

Я ещё пытался переварить услышанное, как-то понять их точку зрения, когда Яков немногословно уточнил:

— Оторвут. С руками. С волей, землёю, семьёю. С головою.

Стало понятно. И очень обидно. Я так старался, растирал, переминал…

Ведь такой хороший товар! Никому никакого вреда. Ну, может, китайцы какие пострадают. Хотя для тамошних мастеров здешний рынок… и не видать. Ведь по технологии можно, по экономике можно, а… нельзя.

— Ты, Ванюша, сходи-ка на пепелище, посмотри — может там ещё кусочки остались. А Яша это всё в муку размолотит и в нужник тайком кинет. Так, Яша? И не дай тебе бог, Ваня, про это… вспомнить.

Я уныло кивнул. Потом, весь измазавшийся в саже, перебирая куски развалившегося горна, клял себя разными нехорошими словами. И, от избытка чувств — коллег попандопулов. Забыл главный принцип любого общества: власть всегда стремиться забрать себе всё. Кроме прожиточного минимума. Потому что если взять и это, то властвовать не над кем будет.