Граф поневоле - Павел Барчук

И вот эта живописная гирлянда — трактирщик тянет Сеньку, Сенька тянет Глашку, Глашка тянет мои портки — качнулась, потеряла равновесие и с грохотом повалилась на пол.

Хорошо хоть не на меня.

Штаны поехали за компанию. Ткань послушно скользнула вниз, и я, дёрнувшись назад, сел обратно на лавку. В одной рубахе. С голыми ногами.

Передо мной образовалась куча мала.

Внизу — Гаврила Пантелеич, придавленный к половицам. На нём, сверху, раскинув руки и ноги, — Сенька. А на Сеньке, венчая всю пирамиду, лежала необъятная Глашка и прижимала к своей могучей груди мои штаны. Как трофей. Как знамя поверженного полка.

Все трое орали. Каждый своё.

Я сидел на лавке, полуголый, смотрел на эту барахтающуюся кучу и думал одно.

Твою же мать. Куда меня занесло? Сдаётся мне, даже в аду было бы поспокойнее.

Через час мы всё-таки выехали из трактира.

Не бежали через окно, как Сеньке сильно хотелось, а вполне по-человечески покинули заведение через парадный вход. Даже не пришлось платить по счёту, между прочим. Тем более что в этом счёте выпитого вина значилось на добрый гвардейский эскадрон. Либо Аркадий Петрович, несмотря на юные годы, был тем ещё алкоголиком, либо трактирщик сильно приумножил цифры. Думаю, скорее всего, и то и то.

Причём я смог так повернуть ситуацию, что Гаврила вышел провожать нас лично и кланялся до земли, пока мы не исчезли из виду. Как этого удалось добиться — отдельная песня.

Когда куча-мала на полу наконец расползлась в стороны и стало ясно, что немедленного смертоубийства не предвидится, я строго велел Сеньке выставить обоих за дверь. И трактирщика, и его боевую любвеобильную дочь.

Сенька справился на удивление ловко. Сначала вытолкал причитающую Глашку, предварительно лишив её законного трофея в виде моих штанов — портки снова вернулись к хозяину. Затем выпихнул упирающегося Гаврилу. Притворил дверь и на всякий случай привалился к ней спиной, будто ждал штурма.

Гаврила и Глашка, впрочем, пыл немного поумерили, но расходиться тоже не торопились. Хозяин трактира вместе со своей дочуркой топтались в коридоре, громко дышали в закрытую створку и активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Трактирщик боялся, что гость всё-таки улизнёт, не заплатив. А Глашка… Глашку деньги не волновали. Судя по всему, девица твёрдо вознамерилась соблазнить молодого и, чего уж скрывать, не особо умного дворянина. Отступать она не собиралась.

Вернее, дворянин был не особо умным до сегодняшнего утра. Я данное положение вещей намеревался исправить.

Для этого требовалось время. И информация.

— Сенька. — Я поманил его пальцем. — Иди сюда. Рассказывай.

— Чего рассказывать, барин? — шёпотом отозвался слуга.

— Всё. Начни с простого. Вот эта девка, что мне в глаз заехала… ей за это что по закону положено? За то, что на дворянина руку подняла?

Это была уже вторая попытка выяснить данный факт. Гавриле задавал такой же вопрос, тот соскочил. Теперь вся надежда была на Сеньку. Потому что ответ решал очень многое. Он мог дать мне реальный шанс ускользнуть из трактира без оплаты Аркашкиной гулянки.

Сенька моргнул. Посмотрел на меня странно — впервые за всё утро без обожания, с каким-то опасливым сомнением. Вопрос его сильно удивил. Не своей сутью, а тем фактом, что барин спрашивает слугу о том, что должен знать сам.

— Дык… известно что. — Он понизил голос ещё сильнее. — Ежли вы, Аркадий Петрович, делу ход дадите, ей несдобровать. Мужичку за такое — плети положены. А девку… ну, на съезжую сведут, выпорют розгами, чтоб знала. Да и отцу её достанется, за недогляд. Вы ж дворянин, барин, вам вон хоть до исправника, хоть до предводителя — всяк вашу сторону возьмёт, а не ихнюю.

Так. Уже кое-что.

Значит, рычаг для переговоров в моих руках имеется нешуточный. Одно слово — и трактирщика с его семейством можно размазать по стенке, законно, с удовольствием. Хорошо.

Впрочем, пороть Глашку я, естественно, не собирался — она мне, если разобраться, вчера ещё и услугу оказала, отбив у дурака Аркадия охоту к подвигам. Чёрт его знает, что бы он ещё успел натворить. Однако Гавриле про мои гуманные настроения знать вовсе не обязательно.

— Ясно, — сказал я. — Теперь другое…

Помолчал немного, а потом рубанул прямо в лоб:

— Какой нынче год? Что-то твой барин после выпитого малясь путается в мыслях.

Вот тут Сенька завис по-настоящему.

Он смотрел на меня секунды три, приоткрыв рот, на лице его отражалась тяжёлая умственная работа и сильное переживание. Так смотрят, когда очень дорогой сердцу человек вдруг прямо на твоих глазах без всякой адекватной причины начал петухом кричать и под себя кучу навалил.

— Тыща… восемьсот… двадцать седьмой, — выговорил Сенька медленно, потом на всякий случай добавил: — От рождества христова. Барин… не серчайте, но… вы не захворали часом? Головой-то? Вас вчерась… может, приложили где темечком, а я не уследил?

— Ну-ка прекратить панику, — пришлось оборвать пацана хозяйским тоном, раздражённо. Так, чтоб отбить охоту к дальнейшим вопросам, которые у него несомненно будут, ибо мне ещё не один раз потребуется Сенькина осведомлённость. — Барин тебя спрашивает, а не ты барина.

Сработало. Слуга втянул голову в плечи, но коситься на меня не перестал — теперь уже с откровенной тревогой. Мысль о том, что барин повредился рассудком, явно поселилась в его вихрастой голове прочно.

Я решил больше не искушать судьбу с прямыми вопросами. Одно «какой год» едва не довело парня до обморока. Спрошу ещё что-нибудь в таком духе — Сенька, чего доброго, побежит за попом. Бесов изгонять из барчука.

Но один вопрос, требующий немедленного ответа, всё же имелся. Относительно папеньки. Для начала — кто он вообще есть? Меня называют сиятельством, значит, батя либо граф, либо князь. Но для княжеского сына слишком всё убого. И слуга какой-то… непутёвый, что ли. Для ночёвки, опять же, место выбрали слишком простое.

Ну и потом надо понимать, чего ждать от родителя, встреча с которым неизбежна.

Вернее, не так. Вполне очевидно — хорошего точно не будет. Потому как Аркадий, чтоб его, Петрович явно был тем ещё кретином. Судя по короткой информации, полученной от слуги, проигрался, потратился, избегал службы. Но зачем он ехал к отцу? И что мне делать дальше?

— А скажи-ка, Сенька… — проговорил я