Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Имя девушки мне подсказала всё та же Дарья Гавриловна.

— Настенька, передай Михаилу ботвинью. Изголодался человек.

Анастасия. Дочь, выходит. Я принял у неё миску, поблагодарил и привычно отметил про себя, что румянец у девушки здоровый и дыхание ровное. Врачебный осмотр включался сам, раньше я и не обращал внимания, как остро отточен мой профессиональный навык.

Кормили щедро. Подали ботвинью с белой рыбой, холодную, на квасу. За ней пошла кулебяка, следом жаркое из телятины. После голодных суток мне хотелось наброситься на всё разом, но я придержал себя и ел медленно, понемногу. Желудок, в который сутки не попадало ничего, кроме напитков, обжорства мне не простит. В моём времени я прописал бы себе щадящий стол на неделю. Здесь о таком понятии не слышали — наваливают от души и горой.

— Что же ты не ешь толком? — Дарья Гавриловна следила за моей тарелкой. — Ослаб ведь весь.

— Благодарю, я ем. После такой встряски много нельзя, желудку дурно станет.

— Ишь ты, — хмыкнул старший Бутурлин. — Лекарь в нём заговорил.

Мальчишки тем временем шептались и стреляли в меня глазами. Наконец младший не выдержал.

— А правда, что вас в острог сажали? — выпалил он.

— Митя! — ахнула Дарья Гавриловна.

— А чего такого? Папенька барон, он сам кого хочешь в острог посадит, — насупился мальчишка.

Сергей кашлянул в кулак, пряча усмешку. Бутурлин стукнул ладонью по столу, но я видел, что глаза у него смеются.

— Я тебе посажу. Ешь давай, — буркнул он.

Я повернулся к мальчишке и ответил честно:

— Сажали, Митя. И поделом. Урок я свой из этого усвоил.

За столом стало тихо. Дарья Гавриловна смотрела на меня так, точно я заговорил по-китайски. Прежний Михайло, надо думать, в грехах не признавался даже под пыткой. Ну и пусть привыкают. Мне с этой семьёй ещё жить.

После обеда Дарья Гавриловна подозвала Гришку.

— Проводи барина наверх, — велела она. — Комнату его проветрили, бельё сменили.

Отлично! Сам бы я свою комнату искал до темноты и провалил бы это испытание с треском.

По лестнице Гришка поднимался впереди меня и болтал без умолку.

— А мы уж думали, сгинули вы, барин. Я за вас вчера свечку поставил, вот вам крест, — он обернулся и понизил голос. — Вы только барыне не сказывайте, что я вам в прошлый раз пироги с поварни таскал. Заругает!

— Не скажу, — пообещал я.

Выходит, с прислугой прежний Михайло ладил лучше, чем с господами. Гришка держался со мной запросто, как со своим. Что ж, мне это на руку. Слуга в доме видит и слышит больше любого хозяина.

Лестница кончилась, мы свернули в коридор, и тут Гришку опять согнуло. Он упёрся ладонью в стену и закашлялся. Кашель шёл приступом, глубокий, надсадный. Я услышал, как на выдохе свистит воздух, выходящий из его груди. Отпустило парня не сразу.

— Давно тебя так рвёт? — спросил я, когда он отдышался.

— Да с мальчишества, барин, — отмахнулся он. — То на год отпустит, то опять прихватит. Сена наворошу или на холоде набегаюсь — тут и заходится. К утру отхаркаюсь — и ничего, живу.

Я слушал и в уме расставлял галочки.

— Кровью не плюёшь?

— Господь с вами! — Гришка даже перекрестился. — Скажете тоже.

— По ночам потеешь? Худеешь?

— Я-то? — он хохотнул и тут же придержал грудь, чтобы снова не зайтись. — Да я за двоих есть могу! Барыня говорит, на мне пахать можно.

Вот и ответ. Чахотку я подозревал всерьёз, с неё начал бы любой врач моего времени. Но туберкулёзом тут и не пахнет. Картина никак не сходится. Кровью он не плюётся, по ночам не потеет, в весе не теряет, аппетит лошадиный, и пашет он так не первый год. А вот свист на выдохе, приступы от пыли и холода, мокрота по утрам… Хронический бронхит. Или бронхиальная астма. В своём веке я отправил бы его на спирометрию и рентген, послушал бы лёгкие. Здесь слушать нечем. Стетоскоп изобретут только через одиннадцать лет, и случится это во Франции.

Хотя… Посмотрим, где и когда это произойдет теперь. В новой истории Российской Империи теперь есть как минимум один человек, который может изменить ход событий.

И это я.

— Чего глядите так, барин? — Гришка шмыгнул носом. — Меня лекарь смотрел уже. Сказал, в груди чисто.

— Чисто, — согласился я. — Просто поинтересовался, не обращай внимания.

Вслух я больше ничего не добавил. Лечить его мне пока нечем, да и рано. Любой совет сверх здешней науки породит вопросы, на которые я отвечать не готов. Но про себя я этот кашель записал. Первым в очереди.

Гришка распахнул передо мной дверь в конце коридора.

— Вот, всё как оставили. Велите чего?

— Ступай. Понадобишься — кликну.

Комната мне досталась небольшая, зато с окном во двор. Кровать у стены, стол, сундук, на лавке кувшин с тазом для умывания. На столе лежала засаленная по углам колода карт, рядом пылилась стопка книг. Я сдул пыль и раскрыл верхнюю. Лекарский учебник, латынь вперемешку с немецким, на полях чьи-то пометки. Почерк, надо полагать, моего предшественника.

А вот это уже подарок. По этим книгам я выучу здешний медицинский язык. Знаю я на двести лет вперёд, но говорить об этом придётся словами эпохи, иначе первый же коллега примет меня за умалишённого.

Я умылся над тазом, сел к окну и задумался.

В моём времени врач с подобным стажем выбирал бы из десятка предложений. Открой объявления и ищи. Вариантов уйма. Хоть в государственную клинику, хоть в частный центр. Здесь больницы в столице можно пересчитать по пальцам, и в каждую ведут либо имя, либо чья-то рука. Имя у меня теперь дурное. Остаётся рука.

И рука эта живёт этажом ниже.

Просить Бутурлина пристроить меня я не собирался. И так уже много долгов скопилось. Но нужно мыслить реалистично. В этом мире так просто без чьего-либо толчка добиться своего невозможно.

Я знаю, что мне нужно. Пусть меня согласятся выслушать и посмотреть в деле, а дальше я справлюсь сам. Такую просьбу и Бутурлину озвучить не стыдно.

Решено! Вечером и поговорим.

Случай представился, когда дом начал затихать. Я спустился вниз и увидел, что дверь кабинета приоткрыта. Из щели тянуло табачным