Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

К рассвету мы уже шли по тракту. Зябко было, но мы знали, куда собираемся, поэтому одеты были по погоде и двигались в накинутых башлыках.

Когда света стало хватать, чтобы разглядеть дорогу, мы нашли вчерашние следы. И уже через час, чуть в стороне от тракта, в ложбинке заметили слабый дымок.

Яков поднял кулак. Мы спешились, оставили коней с Олегом и вдвоем стали подходить, стараясь не выдать себя шумом.

Подкрались почти вплотную. Двое путников возились у костра — видно, только-только разожгли и пытались согреться. Один, коренастый, в овчинном полушубке, яростно тер руки и приговаривал:

— Ну и холодина!

Второй, повыше и поскладнее, держал у рта железную кружку. Только не пил — мычал что-то невнятное и дергал головой.

— Ты чего? — обернулся коренастый. — Додумался из железной кружки на морозе испить, дурень?

— У-у, — мычание было ответом.

— Да ты ее с губой оторвешь так! — рявкнул первый. — Ну-ка, дай сюда…

Он потянулся к кружке, но высокий отшатнулся.

— Хрен ты ее руками отогреешь, а если дернуть — кровищи будет много, — фыркнул коренастый. — Давай лучше помочусь на нее, чтоб отошла.

Высокий, услышав про такой метод лечения, дернул кружку с силой и заорал — видать, кусок губы и впрямь остался на металле. Губы у него окрасились кровью, которую тот начал сплевывать.

— Дурак ты, — просипел высокий обижено. — Мочиться он собрался…

Коренастый захохотал, а я невольно улыбнулся. Яков рядом, глядя на эту комедию, тоже хохотнул. Оба путника резко обернулись в нашу сторону с округлившимися от удивления глазами.

— Вы еще кто такие? — набирая властности в голосе, спросил коренастый.

А высокий, с раненой губой, метнулся вправо — туда, где лежало его ружье.

Яков Михалыч поднял свою английскую винтовку, упер приклад в плечо. Ствол смотрел высокому ровно в грудь.

— Стоять, — сказал он спокойно. — Еще шаг — и ляжешь прямо тут.

Высокий замер, но руку все равно упрямо тянул. Кровь с разорванной недавно губы стекала по подбородку.

Я рванул вперед и, ударив сапогом, отбросил ружье подальше, в сугроб, наведя на него ствол револьвера.

Высокий ругнулся и ладонью стер кровь с губы, размазав ее по лицу.

— Тихо, — сказал я.

Коренастый окаменел, глядя то на меня, то на Якова.

— И чего же вы, господа хорошие, так быстро из Волынской рванули? Не дождались своих подельников? — обратился Михалыч к коренастому, не отпуская винтовку.

Тот сглотнул:

— Мы… мимо ехали…

— Мимо, — повторил Яков. — Но должны были бумаги в одной папке забрать, да вот умотали «купцы» ваши раньше времени. Неувязочка вышла?

Коренастый дернулся, глаза забегали, будто выход искал.

— Мы… не знаем ни про какие бумаги, — буркнул он, пытаясь говорить уверенно.

Яков даже не улыбнулся. Только перекинул ремень винтовки через плечо, вынимая револьвер из кобуры.

— Имя, — сказал он.

— Федор Арнаутов, — выдавил коренастый.

— А ты? — Яков кивнул стволом на высокого.

— Павел Шемяка, — сплюнул тот и тут же поморщился.

— Федор Арнаутов, Павел Шемяка, — повторил Яков, будто запоминал. — Откуда?

— Из Ставрополя, — ответил Федор быстрее, чем хотелось бы. — Мы… не при делах.

— При каких делах? — спокойно уточнил Яков. — Уж не с Мишей ли Колесом дела ваши?

Федор зло зыркнул.

— Нечего глазами стрелять, — сказал я ему. — Что в той папке?

Арнаутов лишь поморщился, и я по его виду понял, что он не из варнаков. Одет прилично, держится сдержанно, манера разговора другая. Значит, дело серьезное. И что-то мне подсказывало: оно уже касается одного штабс-капитана, которого я бы с удовольствием еще хотя бы пару месяцев не встречал. Нет, относился я к нему хорошо, но встречи наши каждый раз заканчивались каким-нибудь геморроем.

И мне все это сразу не понравилось. Я отвел Якова чуть в сторону, так, чтобы эти двое не слышали.

— Михалыч, — сказал я тихо. — Тут, похоже, не просто варнаки. Эти двое, чую, к разбою не относятся, а скорее к делам Афанасьева больше отношение имеют. Все, конечно, понятно станет, если в ту папку глянуть.

Яков прищурился:

— Ты к чему ведешь, Гришка?

— К тому, что надо их в станицу везти, — ответил я. — Пускай Гаврила Трофимыч разбирается и поспрошает. Нам с тобой эти тайны на шею вешать ни к чему. Я как только в подобное влезу — так потом огребаю всякий раз.

Я помолчал секунду и уже без шуток добавил:

— Хоть бы до лета без вот этого всего прожить, — покрутил я рукой в воздухе. — А там видно будет.

Михалыч соображал быстро. Поразмыслив, кликнул Трошина:

— Олег! Сюда!

Трошин появился, ведя в поводу трех лошадей.

Мы быстро связали обоих, обыскали, изъяв два револьвера и то самое ружье, что в снегу дожидалось. И, усадив их на коней, двинули в Волынскую.

В обратную сторону мы уже не гнали. Не было смысла загонять лошадей, да и пленники в спешке могли свалиться, шею сломать — а тогда зачем это все?

Шли рысью, иногда шагом, и к Волынской подошли ближе к шести. Стемнеть еще не успело, но смеркаться уже начинало. Здорово, что успели обернуться засветло.

Арнаутова с Шемякой сдали атаману Строеву, сразу проводив обоих в холодную.

Строев выслушал короткий доклад Михалыча, лишь вздохнул, когда понял, что дело, похоже, серьезнее, раз нитки тянутся в Ставрополь. Что было в папке, он нам не рассказывал, а мы и не просили.

— Добре, — сказал он наконец. — Благодарю за службу. Дальше, думаю, и без вас управимся. Если, конечно, Григорий опять чего не учудит. Ступайте отдыхать.

Мы распрощались с атаманом и уже выходили, когда он меня окликнул:

— Григорий, поутру у меня будь, про дуван твой поговорим, что с тех купцов ряженых взял.

Я только кивнул и вышел из правления вместе с Яковом, с облегчением вдохнув свежий воздух.

Домой я дошел почти в темноте. Звездочку вел под уздцы, она фыркала и косила на меня, будто сообщая, что тоже устала. Во дворе меня встретил дед, я было начал рассказывать, но он меня остановил:

— Потом, Гриша. Ступай в баню, погрейся, пока жар там добрый. Мы с Асланом