Крах Тайфуна - Влад Радин

же, где он нанёс их в той первой реальности. Линия фронта сейчас была, конечно иной, но всё же она не отличалась сильно от той первой. Следовательно, немцы будут бить в те же места и атаковать на тех же самых направлениях, что в том, ином 1941 году. Ответом на неопределённость планов противника были развитая система обороны и сильные резервы. Благо, войск у меня имелось куда как больше, чем у Жукова. Вяземская катастрофа не произошла, войскам Западного фронта удалось избежать разгрома и гибели в котле. Ко всему прочему, в ходе второй половины октября под Москву было переброшено немало дивизий из внутренних округов. В общем и целом, в ближайшее будущее я смотрел с оптимизмом. Как бы то ни было, у меня было чем встретить немцев. Маловато было только танков. Зато имелось больше тысячи самолётов.

Мы ехали по Подмосковью. Мой водитель-старшина по привычке бурчал что-то себе под нос, я — тоже по привычке — старался не замечать этого. В общем, для меня его бурчание стало уже привычным фоном. Андреич, точнее, старшина Балакин, любил побурчать.

Я посмотрел на сидящего впереди Никодимова, подумал, подумал и спросил его:

— Слушай. Игорь, ты говорил, что у тебя были трудности при приёме в комсомол из-за соцпроисхождения. Расскажи поподробнее, что там произошло.

— Мой отец известный в городе человек, — ответил мне Никодимов, — он к нам и в школу приходил пару раз, рассказывал о гражданской войне. В областной газете статью опубликовал раз. Называлась «Как и почему я порвал со своим классом и перешёл на сторону трудового народа». Когда меня принимали в кандидаты в члены комсомола, всё было нормально. Ни одного голоса против. Я, честно говоря, был спокоен за себя, когда настала пора переходить из кандидатов в полноправные члены. Оказалось напрасно. У меня был одноклассник Лёва Флейшман. Его отец был секретарём горкома. В общем довольно противный тип. Стукач. Его все побаивались. И одноклассники и учителя. Ещё бы, такой отец! Кстати, и отец у него был довольно вредный. У нас был директор школы. Пётр Ильич Бабичев. Он тоже происходил из бывших дворян. Но, несмотря на это, он был очень хорошим и учителем, и директором. Он преподавал физику. Очень хорошо преподавал, кстати. Его все любили и учителя и ученики. Так отец Флейшмана добился его снятия, а затем ареста. Уже в тридцать седьмом году. Он всё доказывал, что социально чуждый элемент не может возглавлять советскую школу, а тем более учить советских детей.

Так же говорил и его сын. Когда зашла речь о моём переводе в полноценные члены комсомола, Лев поднялся со своего места — мы, кстати, сидели рядом — и начал говорить, что мой отец социально чуждый элемент, дворянин, и что я как как его сын не имею права состоять в комсомоле. Для меня это было самым настоящим шоком. Ничего подобного я не ожидал. Мы с Лёвой друзьями не были. Так, здоровались только, да словами перекидывались и всё. Но я от него такого не ожидал. Мне никто про отца так не говорил. Нет все знали, что он дворянин, офицер бывший, но и только. Я даже втайне гордился этим. Вот, мол, дворянин, а к народу перешёл. И вдруг такое! Я даже вскочил, и Лёве говорю: «Что ты, мол так, всё же по-другому было!» А он своё и своё говорит. Я как-то растерялся даже. В классе все притихли. А Флейшман продолжает своё и своё. Да ещё таким твёрдым голосом. Меня прямо холодом окатило. Думаю, сейчас не примут. Тем более класс так затих. Мне показалось, даже как-то зловеще.

Лёва говорил минут десять. Потом Слава Петрищев поднялся, что-то невнятное произнёс. И наконец Света Никитина. Чётко так. Мол Отец Никодимова из бывших, мы это знаем. Но, хотя он и из бывших, тем не менее, он полностью разоружился и в гражданскую войну был на стороне народа, за что награждён. В общем голосуем. Против были Лёва и ещё пара человек. Остальные «за». Вот так я и стал комсомольцем. Не без труда. Я так тогда и не понял, что подвигло тогда Лёву. Пытался пару раз поговорить с ним, но он отказывался.

— А что с ним потом стало? — спросил я.

— Осенью тридцать седьмого его отца сняли с должности, исключили из партии, а потом арестовали. Троцкистом он оказался. А зимой Лёву на собрании исключили из комсомола. Я тогда «за» проголосовал.

Да-а, в очень интересное и специфическое время я попал. Репрессии, которые касались и членов семьи. Тогда мало кого интересовало, прав ты или виноват. Если ты сын или дочь разоблачённого врага народа (а арест зачастую и был таким разоблачением), то извольте! И вот тот, кто совсем недавно разоблачал, сам уже разоблачаем. В общем доразоблачался! Судя по всему, участь этого Лёвы-разоблачителя в дальнейшем сложилась не очень хорошо, если, конечно, его отца не освободили (бывало и такое в то время)

— Что было дальше?

— Дальше? Дальше, товарищ командующий, отца Лёвы расстреляли как врага народа летом тридцать восьмого года. У нас как раз каникулы были. Я как то встретил Лёву в городе совсем вскоре после этого. Он был весь какой-то всклокоченный. Подошёл, хотел поздороваться. Но увидев меня как-то отпрыгнул. Это было в июле. А через неделю Флейшман утонул при купании в реке. Хотя многие говорили, что он утопился. Но я не знаю, так это или не так. На похоронах я не был. Не пошёл. Болел.

Закончив свой рассказ, Никодимов замолчал. Я ещё раз подумал о времени в которое попал. Очень оно отличалось от того в котором я прожил свою первую жизнь. Значительно отличалось!

— В военное училище под влиянием отца пошёл? — вновь спросил я Никодимова.

— Ну, он прямо об этом не говорил. Скорее под влиянием его примера, — ответил мне Никодимов, — у меня и дед и прадед военными были. Так что как-то само собой получилось.

— У тебя дворяне значит, а у меня крестьяне, — сказал я, — вот так! А теперь воюю против самого что ни на есть прусского аристократа. Вот так-то!

Я прервался и посмотрел в окно ехавшего по разбитой дороге автомобиле. Сотни людей работали по обе стороны от дороги. Копали траншеи. Возведение тыловых полос Можайской линии обороны велось весьма интенсивными темпами.

КП вышедшей из окружения шестнадцатой армии разместилось неподалёку от от восточной окраины Можайска. Город,