Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен
— Вот бестолочи, навес хоть какой соорудили, — подумал я, проезжая мимо.
Видимо, стражники знали Пронина — пропустили после нескольких коротких слов. Мы въехали в обширный двор со множеством строений разного значения: клети, амбары, конюшни, поварни, людские избы. Высокое крыльцо под навесом, украшенное резьбой. Двор мощён досками, но не везде — кое-где доски прогнили, и под ними хлюпала грязная вода. Пахло дымом, мокрой древесиной и лошадьми.
По двору сновали люди: холопы с вёдрами и дровами, кухарки с корзинами, конюхи, ведущие лошадей под уздцы. У крыльца топтался дьяк с писалами и свитками — видимо, ждал приёма. Из открытых дверей поварни валил пар и доносился запах варёного мяса и печёного хлеба. Где-то на заднем дворе лаяли собаки, кричал петух, звенело железо — кузнец работал, невзирая на дождь.
Сам терем был невысоким, в два жилья, с крутой тесовой крышей и маленькими окошками, забранными слюдой. В окнах тускло мерцал свет — свечи или лучины. По всему видно, что жили здесь не роскошно, но крепко, по-хозяйски: всё при деле, всё под рукой. Чувствовалась рука рачительного хозяина — того самого Щербатова, что «всем хозяйством заправлял».
Пронин спешился, одёрнул кафтан и направился к крыльцу. Мы с Ракшей — следом.
Мой Орлик поумнел и не кидался кусать каждого. Спокойно дал конюху отвести себя в конюшню.
На крыльцо вышел сам хозяин — Василий Михайлович Щербатов. Мужчина лет пятидесяти, грузный, с окладистой бородой с проседью, в тёмном суконном кафтане, подпоясанном широким ремнём. Глаза цепкие, хозяйские — сразу видно, что человек привык всё держать под своим присмотром.
— Племянник! — прогудел он, распахивая объятия. — А я думал, ты уж и дорогу к дяде забыл.
— Здрав будь, дядюшка, — Пронин низко поклонился, затем шагнул навстречу и обнялся с Щербатовым по-родственному, троекратно целуясь. — Всё дела, дела. Вот, заехал проведать, пока в Москву путь держу.
— Ну, заходи, заходи. Не на крыльце же разговоры вести. — Щербатов окинул взглядом нас с Ракшей, задержался на мне на мгновение, но ничего не сказал.
Мы вошли в сени, затем в горницу. Пахло воском, мёдом и какими-то травами. Горница была убрана просто, но добротно: лавки вдоль стен, большой стол под вышитой скатертью, в углу — образа в окладах, перед ними лампада с огоньком. В маленькие слюдяные оконца пробивался серый осенний свет. Ракша прошёл в людскую, там где обитали слуги.
Хозяин усадил Пронина, сам сел напротив. Мне указали на лавку у стены. Холопка внесла мёд и чарки, поставила на стол.
— Как погляжу на тебя не лёгок был твой путь — начал Щербатов, но договорить не успел.
Дверь в горницу распахнулась с шумом, и на пороге возник мальчик. На вид — лет десяти, не больше. С заметной рыжиной, веснушчатый, с острым подбородком и живыми, не по-детски внимательными глазами. Одет он был в простой, но ладный кафтанчик, явно сшитый на вырост. За ним, чуть не спотыкаясь, семенил второй — года на два младше, круглолицый, румяный, с испуганным взглядом.
Первым порывом Щербатова и Пронина было вскочить и отвесить поклон, но мальчик остановил их движением руки.
— Не надо, Василий Михайлович. Я не по чину пришёл, — голос у него был звонкий, но с затаённой настороженностью. Он обвёл горницу взглядом и остановился на мне. — Это кто?
Щербатов на мгновение замешкался.
— Государь, это Искандер, — поспешил с ответом Пронин, склонившись в глубоком поклоне. — Человек иноземный, найден в степи, когда из Казани шли.
Мальчик подошёл ближе. Я поднялся с лавки и поклонился — глубоко, как и полагалось перед государем, пусть и малолетним.
— Искандер, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Не русское имя.
— Не русское, государь, — ответил боярин ровно, не поднимая глаз.
— А какое?
— Это имя Александр, по-нашему. На восточный лад — Искандер. Там многие народы пользуют это имя.
— А чего он молчит?
— Он плохо разумеет по-нашему, государь. Чутка говорит по-татарски, — пояснил Пронин.
— А на каком он говорит?
— На арабском.
— Не ведаю такого. — Иван вдруг перескочил взглядом на Пронина. — А что это с тобой, Пронин? — Он указал на пожелтевшие синяки вокруг глаз боярина.
— Разбойник ошеломил булавой, — смутился Пронин. Видно, ему не хотелось признаваться, что досталось от простой разбойной дубины.
— Ух ты, на вас разбойники напали? — Глаза у ребят загорелись неподдельным интересом.
— Не только разбойники, но и татары, — Пронин принял удалую позу. — Вон, Искандер их главаря свалил — насмерть. Да и разбойников двоих убил, а одного в полон взял живым.
Говорил он с гордостью, будто это он сам свершил те дела.
— Да и мне пришлось помахать саблей, — скромно добавил он.
Интерес загорелся и во взгляде дяди.
— Расскажи, Пронин. Сейчас. Уж больно интересно, — сказал государь, усаживаясь за стол. Юрий взобрался на лавку рядом с братом и устроился поудобнее.
— Ты уж прости, государь, но не годится так. Позавтракай сначала, а потом племяш мой расскажет о своём хождении в Казань.
— Я не хочу есть, хочу рассказ послушать, — заспорил Иван.
В комнату вошла дородная женщина в нарядном сарафане.
— Вот вы где, а я ищу вас по всему терему. Всё простынет, Иван Васильевич, завтракать пора.
Пронин и я поклонились мамке государя — Евдокии Петровне Щербатовой, жене управляющего Коломенским. После высылки прежней попечительницы малолетнего государя, Аграфены Фёдоровны Челядниной, в дальний монастырь и пострига её, воспитательницей — мамкой — Ивана и Юрия назначили Евдокию Щербатову.
— Здравы будьте, Евдокия Петровна! — с уважением произнёс Пронин.
— О… Племянничек. Давненько не виделись. — Мамка посмотрела на нас.
— Почитай с весны, тётушка.
Быть воспитательницей государя-сироты дорогого стоило. Кто как не она формировала характер будущего государя? В её власти было сделать протекцию любому из окружения Ивана — или, напротив, создать о человеке худое мнение. Она день и ночь была рядом с ним. Могла воздействовать на него.
Прежний великий князь Василий III в своё время приблизил к себе