Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин
Григорий мельком взглянул на дога.
— Я не понимаю, — сказал он, — как ты могла!.. Вы же совсем разные люди! Что ты в нем нашла?
— Слушай, Григорий, это смешно! Что было, то прошло. Потому и прошло, что разные были! Ты вот теперь, при мне… — она хотела сказать «целовал», но почувствовала, что этого все же не надо говорить, — при мне… видел свою Анну… Наше не поберег! Ведь теперь, как бы ни было, а будет уж по-другому… Понимаешь, по-другому… И я ничего, молчу…
Странное дело — это как-то облегчило его му́ку в душе. Появился какой-то противовес — он тоже… Да, он тоже.
— Ну, что ты сравниваешь! — все же сказал он. — Мы дальше не пошли…
— Все равно! Все равно! — Ольга уже сердилась. — Это было при мне! При мне! А то было без тебя. Ты к этому не имел и не имеешь никакого отношения! Ты лучше подумай: что бы ты сказал, если бы я теперь… не раньше, а теперь, когда у меня есть ты, тоже поехала бы в командировку и тоже где-то, с кем-то…
«Это было бы страшно!» — подумал Григорий и даже приостановился. Нет, он не мог этого и представить. А вместе с тем он сам… И впервые пожалел, что рассказал: его признанием его же и бьют.
Ольга угадала эти мысли. Она сказала:
— Все равно у нас стало бы по-другому… если б и не рассказал. Нет, если б не рассказал — было бы еще хуже…
3
Нет, успокоение не пришло и дома. Делали свои дела, пили чай, говорили о домашнем, слушали радио, но все было не то. Ольга держалась спокойно, как-то снисходительно, словно говоря: «Вот дурень! Придумал, себе заботу!» Но и сама была не свободна ни в разговоре, ни в делах: мешало, и состояние мужа, и Анна…
Перед сном Григорий долго читал, сидя в кухне. Пытался читать… Он сам был не рад, но ничего не мог поделать с собой. Возникали картины, которые он гнал от себя, но они опять приходили. Он понимал, что «не имел и не имеет к этому никакого отношения», но как только представлял этого сегодняшнего, встреченного на лестнице… Было в этом человеке что-то оскорбительное для их — Григория и Ольги — любви. Ну, будь он какой-нибудь другой — тихий, скромный…
Дождался, когда в комнате затихло, прошел туда, разделся у себя, погасил свет. Но все продолжалось и продолжалось… Пробовал успокаивать себя тем, что помогло ему, когда они шли по Гоголевскому бульвару: слова Ольги об Анне, о том, что он тоже… Сейчас это утешение-противовес даже увеличилось, укрепилось: ведь если вспомнить все, его вина перед Ольгой была, пожалуй, больше, чем она думала… Да, он и Анна не пошли дальше, но из-за его ли добродетельности? А может, потому, что им помешали?
И он вспомнил окончание того вечера. Как это было?
…От резкого звонка вздрогнули тогда оба. Григорий отпахнул оконную гардину, и они вышли на свет. Анна подбежала к зеркалу, поправила волосы и пошла открывать дверь.
Без предупреждения, «на огонек» пришла подруга Анны — какая-то болтливая, в мелких проволочных кудряшках, Ксения Васильевна. Гостья, конечно, была приглашена к столу, но той было не до стола — ее переполняла необсужденная тема: какая-то Тамара.
Разговор между подругами начался сразу, как горный обвал. Гостья стала бурно повествовать о злоключениях, о переживаниях, об испытаниях, о настроении и опять — о переживаниях и испытаниях своей сослуживицы Тамары. Из реплик Анны сразу выяснилось, что этой Тамары она не знает, и, казалось бы, разговор должен был иссякнуть. Какое там! Анна — у которой, как предполагал Григорий, мысли сейчас находились очень далеко от этой неведомой Тамары — была каким-то загадочным образом втянута в обсуждение скучных перипетий чужой жизни…
Да, подруга эта была несносна, она разбила их вечер, но возможно, она помешала тому, что могло произойти. Сейчас Григорию хотелось думать, что помешала… Да, пусть даже не произошло, но если шло к этому — тогда они с Ольгой квиты. Это, конечно, неверно, дико — то прошлое, а это было бы настоящее, — но так как-то легче на душе.
…Наутро был обычный круг дел: вставание, умывание, одевание, завтрак. Григорию еще надо было собрать, как школьнику, портфель — идет на работу впервые после командировки. Заметил, что Ольга свою гимнастику делала сегодня не в комнате, а в кухне… Понял это, но как глупо! И все он со своими бессмысленными терзаниями…
— Первый раз в первый класс! — пошутила Ольга, видя, как он уже в передней снова проверяет портфель. — Очень прошу: зайди на Сретенку насчет джемпера. Может, еще не разобрали. Это тот магазин, где мы с тобой были.
— Хорошо. Если не будет какого-нибудь совещания, — он посмотрел на нее, усмехнулся, подошел и неловко обнял. — Эх, Оля, сам не рад… — и пошел к вешалке.
— Ну что ты! Что ты! — быстро проговорила Ольга, заметив страдание на его лице. — Ну, Гриша, не думай об этом! Ведь это все давно ушло.
Он оделся, криво накинул шарф на шею и взялся за ручку двери. Но приостановился.
— Сегодня ночью я вспомнил «Амок» Цвейга, — сказал он, оборачиваясь к ней. — Ты помнишь? Многое я забыл, но хорошо помню одно: муж думал встретить грубого, самодовольного обольстителя своей жены… Страдал, переживал ужасно. А оказался — милый, робкий, розовый юноша… И как ему сразу легче стало! Легче! Это я хорошо понимаю. Мне бы тоже было легче… Но тут… у нас как раз… тот самый грубый, самодовольный!.. Я просто не могу понять, как вы сошлись! Ты и этот примитив в полоску! Не понимаю…
Он открыл дверь и вышел.
Вскоре после того, как Ольга вернулась домой с работы, зазвонил телефон. Говорил Григорий из автомата на Сретенке: «Джемперов я не застал. Приду домой попозже».
И все. Неопределенно, то улыбаясь, то хмурясь, Ольга отошла от телефона. Хорошо хоть одно полезное дело сделал со дня приезда. Хотя и не купил, но все же лучше, чем не пошел… Но что же делать? Вчера в ресторане сговаривались, что сегодня пойдут на «Берегись автомобиля», который шел в их ближнем кинотеатре. Теперь — мимо. Одна не пойдешь, кроме того, этим «приду попозже» она прикована к дому. Конечно, можно махнуть рукой и пойти куда угодно — в кино или к Лидочке, которая жила недалеко. Но все же как-то не то… Всю эту драму придумал он сам и только сам, но все же лучше, если она будет дома.
Ольга взялась за книгу, которую надо было скоро отдавать.