Пламенные сердца. Выпуск первый - Александр Сергеевич Рыжиков
Побег ему удался. Убежал один из сорока! Каким же надо быть смелым и выносливым! Мызгина за все годы подполья арестовывали 22 раза, садили в тюрьмы, ссылали в Сибирь, и отовсюду он убегал, прошел по тайге свыше 800 километров!
Сейчас же ему предстояло перебраться через границу. И это удалось. Товарищи устроили его в гостиницу и даже в отдельный номер. Еще никогда не доводилось ему жить в такой просторной комнате. А тут еще горничная согревала постель медной грелкой.
«Я родился и рос в бедной семье, — сравнивал Иван Михайлович ту обстановку, в которой оказался, — спали мы с братишками вповалку прямо на полу. Не было даже никакого тюфяка, а о существовании простынь мы и не знали. Подстилкой нам служило тряпье из старой, замощенной одежды. Вместо подушки в головах лежал холщовый мешок, набитый не перьями или пухом, а охлопьем — негодными остатками льняной пряжи. Укрывались мы самотканой дерюгой, одной на всех. Работа и жизнь в подполье тоже не баловали меня комфортом. А тут вдруг чудесная комната, мягкая перина, белоснежные, хрустящие простыни, грелка!
Но привыкать к новому и незнакомому было не впервой. После того как я стал членом нелегальной партии и боевиком, старшим товарищам немало пришлось повозиться со мной, прежде чем пустить по свету подпольщика-профессионала. Надо было меня, полудеревенского парня, никогда не надевавшего ничего, кроме картуза, косоворотки, портов и грубых сапог, приучить к воротничку, манишке, манжетам, запонкам, котелку, брюкам дудочкой, штиблетам, а главное — к галстуку. Ох, много мне пришлось попотеть — вся эта амуниция на мне не держалась, твердый крахмальный воротничок сидел, как на корове хомут, манишка сбивалась набок, узкие ботинки натирали мозоли, а уж галстук…
Самым трудным было для меня выучиться «цивилизованно» есть. Ведь дома у нас вся семья хлебала щи или ела кашу из общей деревянной чашки деревянными ложками. Никаких иных столовых приборов и сервизов у нас не было. Теперь же я обязан был правильно держаться в любом обществе, куда бы меня ни забросила судьба. Малейшая оплошность или неряшливость могли повести к провалу».
В Львовской школе бомбистов Мызгин оказался самым молодым и самым малограмотным. Теоретическая часть ему давалась труднее всех. Но он упорно овладевал наукой строить «артиллерию». Иной раз он себя спрашивал: «Где это я очутился? Какая сила помогает мне одолеть все трудности?» И уверенно отвечал: «Вера в лучшее будущее, воля к победе рабочего дела».
Как только он возвратился в Уфу, партия вновь отправила его в Киев. Там должно быть оружие, закупленное в Бельгии. Иван немедленно выехал. Оказалось, что в Киеве большевистский агент арестован. Оружие находится во Львове. Пришлось снова пробираться за границу. С большим трудом Иван нашел закупленные пистолеты и патроны, но еще труднее их было вывезти. Оружие в фабричной упаковке, восемь пудов. Он разделил груз на четыре части, уложил в изящные корзины, подвесил этикетки от французского рома и отправил багажом из Львова в Броды. Отсюда с помощью контрабандистов переправил через границу. Пограничники, подкупленные контрабандистами, сами помогали переносить корзины с «ромом», не зная, конечно, что в корзинах пистолеты.
Через несколько дней Иван и оружие прибыли в Уфу. Теперь Мызгину предстояло наладить производство бомб. Совет боевых дружин подыскал помещение, заготовил динамит, пироксилин, гремучую ртуть, порох, бикфордов шнур, бензиновые паяльные лампы и выделил в помощь Мызгину молодых ребят (старшему было 22 года). Пришлось учить. Работа была очень опасной. Взрывчатка находилась там же, где делали бомбы. Подполье не позволяло создать лучшие условия. К тому же взрывчатые вещества ядовиты. Ребята приходили в мастерскую ночью и уходили на рассвете с больной головой.
Изготовленные бомбы боевики развозили по всему Уралу — в Екатеринбург, Нижний Тагил, Златоуст, Челябинск, Пермь, Мотовилиху, Вятку и Самару. Обучали дружинников на местах обращению с этим оружием. Для этой цели много раз выезжал и Мызгин.
Мастерская действовала до августа 1907 года. Потом полиция напала на след. Лабораторию пришлось надолго упрятать.
В декабре 1907 года жандармы схватили симского вожака боевиков Михаила Гузакова. Уфимские боевики поручили Мызгину вырвать его из тюрьмы. Иван выехал в Сим, Миньяр и Златоуст. Там он организовал группу надежных боевиков, но не успел увести их в Уфу. В Златоусте на нелегальной квартире Ивана ночью схватила полиция.
Не успел он осмотреться в полутемной камере, как его вывели на допрос к приставу.
— Ну-у-с, молодой человек, — сказал пристав, — так как же твоя фамилия?
— Чего изволите? — переспросил Мызгин.
— Прозвище как? Притворяешься?
— А, прозвище? Калмыков Яков Семенович, стало быть.
— Та-ак… Калмыков Яков Семенович, стало быть, — передразнил пристав. — И родом ты из… — он снова заглянул в паспорт. — И родом ты из Вятской губернии, конечно?
— Так точно, ваше благородие, Котельнического уезда.
— Ну что ж, память у тебя хорошая. Долго зубрил?
— Не понимаю я ваше благородие, не ученый.
— Не понимаешь? Не ученый? Ты что же, меня за дурачка считаешь?! Ты Мызгин Иван Михайлович, по кличке Волков Петруська. Прибыл сюда из Уфы. Ты — член боевой организации. Говори, зачем приехал в Златоуст.
— Ничего не знаю, што вы сказали, ваше благородие. Какой такой «ганизации»? Ничего не знаю.
— Не знаешь, значит? — зловеще сказал пристав и, встав из-за стола, подошел вплотную к Ивану. — Сейчас узнаешь!
Трах! Мызгин получил увесистый удар по щеке… Еще, еще…
Мызгин молчал. На Ивана обрушился град ударов. Иван свалился на пол. Его подняли, встряхнули и усадили на стул.
— Ну, теперь скажешь, зачем приехал в Златоуст? Кто в Златоусте еще состоит в боевиках? А? Скажешь?
— Ничего не знаю, ваше благородие, — продолжал твердить Мызгин. — Я Калмыков Яков Семенович.
Долго пытали Мызгина, держали в Златоустовской тюрьме, наконец, им заинтересовался сам уездный исправник. 27 мая 1908 года под усиленным конвоем Ивана привели к дому, который наполовину был «вкопан» в гору. Парадный подъезд канцелярии выходил на улицу, другой вход был со двора.
Конвой расположился во дворе, Ивана ввели в проходную. Двери канцелярии и кабинета были распахнуты. Мызгин увидел в кабинете трех человек.
— Иди к их благородию, — сказал полицейский.
«Я пошел, — вспоминает Иван Михайлович, — в канцелярии почему-то никого не было. За столом в кабинете сидели пристав, уездный исправник и еще кто-то. Я заметил, что перед исправником на столе лежит браунинг, а перед приставом — «смит-вессон».