Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
Случайность, которая спасла меня в наивысший момент преждевременного следствия, была только одной из многих случайностей в тот морозный вечер. Они следовали одна за другой, как в детской зимней сказке.
Когда я уже готовился ответить указующему на меня перстом преданному, искреннему и самому непригодному для шуток приятелю «покойника», с ветром, со снегом, с песней в корчму влетел художник М.
Еще в дверях — как часто делал это — он запел нашу любимую тогда советскую песню «Кирпичики»…
«…горемычная, лет шестнадцати
на кирпичный завод нанялась…»
Он был одним из очень шумных, безмятежных, избалованных и ярко одаренных членов нашего клуба. Поющий, развлекающий, сердечный. И все же — далекий…
Было нечто такое, что глубоко его связывало с нашим героем и в то же время бесконечно разделяло. Связывала их песня, разделяла — совесть… Совесть эпохи. Вооруженный ею, наш неукротимый философ рисовал и судил лицемеров, лжецов, подлецов, карьеристов, воров и преступников от политики, генералов, царей и сановников, которые превращали слова о смирении в пули, пули — в надгробные речи и никогда за улыбкой и фальшивым словом не могли скрыть своей нечистой совести.
Безмятежный же повеса не делал разницы между ними… Он упивался красочными симфониями света и отказывался думать о черных пятнах в жизни. Он смеялся и пел.
Песни и смех жили в душах обоих художников, но герой некролога не смешивал беззаботность богемы в жизни с совестью и правдой в душе творца. Их он охранял, как драгоценное сокровище и от лживой песни, и от дурманящего вина. Вот его горькие слова: «…Правда — это нечто странное. Порой она ничего не стоит, и достаточно двух рюмок коньяку, чтобы человек пропил ее и забыл о ней».
Однажды он заговорил с М. о лжи, которая иногда кроется и в песне. Художник слушал, и ему становилось скучно. Он никогда не думал и не говорил о таких вопросах. Он сочувственно смотрел на помрачневшего философа, который его убеждал, что люди используют тысячи способов, чтобы обмануть друг друга. Даже когда поют…
— Мы все лжем и всегда лжем, — говорил он, странно усмехаясь, лукаво подмигивая собеседнику, а рукой как будто дописывал в воздухе то, о чем промолчал: «Зачем я тебе говорю эти слова, когда они пролетают мимо твоих ушей…» Потом снова начинал кричать — явно желая, чтобы эти слова влезли в уши неподатливого на философию художника:
— Лжем! И ты лжешь! И я лгу! Все лжем! — превращая крик в какое-то подобие мелодии, он стремительно обнимал растерянного художника.
— Но послушай, — пытался что-то ответить тот, задыхаясь в объятиях. Еще сильнее стиснутый взволнованным своим приятелем, он был сражен его стремительными словами, которые теперь лились в самое ухо:
— И глупцы лгут, и умные. Но больше всех на свете лжем мы — пером и кистью!
— Да брось ты! — только успевал вставить собеседник.
— Да, — продолжал свой монолог философ, который даже не слышал возражения. — Очень много и очень страшно, потому что кисть и перо не терпят полуправды. Нет лжи страшнее полуправды, как нет ничего более невыносимого, чем неискренняя песня или слюнявый романс, — закончил он, наконец, и замолчал.
Молчала и публика. В тот вечер никто больше не запел — даже и исполнитель «Кирпичиков».
Но в памятный январский вечер он вошел в корчму с песней и спас меня от следствия. В тот момент я был ему благодарен, не подозревая, что через несколько минут он причинит мне еще больше хлопот…
Он приблизился к столу. Его смутили опечаленные мужи, и он замолк. У. немедленно отвел от меня взгляд и переменил прицел пальца — теперь он указывал на некролог. Пришедший сразу уставился в него.
— Смотри-ка, что натворил! — охрипшим и упавшим голосом проговорил У.
— Кто от него этого ожидал! — вздохнул Викинг и трубкой указал на наше печальное сочинение.
Только Рыцарь стоял неподвижно и продолжал молчать.
Внезапное гробовое молчание было нарушено взрывом смеха… Взглянув на некролог, М. стал давиться от хохота. Смотрел на некролог, хохотал и не произносил ни слова.
— Идиот! — выругался У. Потом сжал пальцы в кулак и хлопнул по столу.
— Помешался, неверное! — изумленно прошептал Викинг, и трубка его снова ткнулась в землю.
Поэт-рыцарь беспомощно оглядывал всех нас. Он не мог понять, кто среди нас сумасшедший, а кто нормальный.
Дверь соседней комнаты отворилась, и оттуда показались поэт Х. и хозяин корчмы. Смех М. собрал всех около мраморного стола. Было похоже, что начинался финал нашего представления.
События развивались стремительно. Вместо глубоких философских переживаний главного героя перед собственным некрологом, финал угрожал превратиться в обыкновенный, неприятный и опасный для авторов скандал.
Финал, хотя и разделенный надвое новой случайностью, все же приобрел глубоко волнующий характер и для авторов, и для публики, и для героя.
Все началось с поразительно неожиданного сообщения умирающего от смеха М. о том, что он только десять минут назад повстречал на улице нашего покойника и, они уговорились, что тот с минуты на минуту придет в корчму…
Знакомая гоголевская сцена — сообщение о внезапном прибытии ревизора — повторилась в точности… Сообщение М. поразило героев в корчме не менее сильно, чем героев русской комедии весть о приезде ревизора.
И все же несправедливо было бы обвинять авторов игры в некролог в плагиате. Скорее, они невольно были превращены из авторов в действующих лиц собственной игры, и лишний раз подтвердилась народная мудрость о хитрецах, которые копают другим яму, а сами в нее попадают.
Жизнь своими невероятными случайностями толкнула события по открытому русским автором пути. Было похоже — как ни еретична эта мысль — что иногда не жизнь опережает искусство, а наоборот: сама жизнь вынуждена совершать плагиат какого-либо пророческого открытия в искусстве…
Тем не менее, неповторимы и неисповедимы пути и в жизни, и в искусстве.
После сообщения о предстоящем появлении покойника, наши герои не могли произнести ни одной реплики. Они были не столько удивлены и испуганы его появлением, сколько поражены нашей игрой. Они еще не знали, кто именно подшутил над ними, и никто друг другу не смел посмотреть в глаза.
Наконец беззаботный разоблачитель нашей лжи изрек первую фразу… Тут он поистине совершил плагиат… Специалист по русским песням и романсам, любитель театра, одаренный имитатор, он по какой-то поразительно точной ассоциации повторил знаменитую реплику из комедии Гоголя: «Вот те на!».
В голосе его звучали и торжество, и ирония над разыгранными… Задетые за живое, они стали приходить в себя. Раньше всех заговорил У. — уже сдержаннее, но все еще угрожающе. Он снова повернулся ко мне…
Я не мог понять —