Искатель, 2011 № 02 - Журнал «Искатель»

В городе существует множество управляющих и властных организаций, чьи структуры и функции сложны и непонятны неискушенному гражданину. Люди не знают, куда обращаться, и частенько идут прямо в прокуратуру. Опытные следователи двумя словами отсылают их в нужные адреса. Я тоже знал, куда надо отфутболить просителя, но не мог отказаться выслушать старика или плачущую женщину.

Эта дама готова была зарыдать. Я усадил ее, дал воды и спросил, что случилось. Но, видимо, случившееся парализовало ее ужасом, который сомкнул ее тело, будто изготовившееся к прыжку.

— Господин следователь, я подозреваю, что мой супруг «голубой». Кто из ваших сотрудников может это определить?

— Идите в ФСБ, — буркнул я...

Еще казус. Допросил я подозреваемого, который выдал своего сообщника. Я составил протокол, распечатал и предложил подписать. Он прочел, широко открыл рот и начал запихивать в него мой куцый протокол. Короче, сожрал. Картинка: он жует, а я вырываю из его пасти рваные клочки бумаги...

И была история, когда я поддался моде и для поиска трупа пригласил ясновидящую. Она впала в гипнотический ступор и час выкрикивала какую-то несуразицу. Якобы труп забрало существо из параллельного мира. Этот сеанс запомнился мне и тем, что из кармана моего плаща исчезла пятисотрублевая купюра. Видимо, ее прихватило существо из параллельного мира.

Были эпизоды просто обидные. В одной строительной фирме я изъял целый ворох финансовых документов, привез в прокуратуру, чтобы изучить вместе с экспертом. И вижу накладную с такой резолюцией: «Взять гвозди, молоток, веревку и повесить следователя».

В первый год работы были промашки и посерьезней, о которых надо говорить отдельно.

Тосковал ли я о прежней жизни? Она ушла в сны. Мне виделась желтая степь, покрытая сухой ломкой травой; палатки, выгоревшие до белесой прозрачности, спальный мешок, из которого во сне я почему-то никак не мог вылезти; шурфы, из которых почему-то никак не мог выбраться... Ребята снились. Палевого цвета тарбаган являлся частенько: сидел радом с норой и ухмылялся.

Впрочем, предаваться воспоминаниям было некогда — работа на дрожащих нервах и в каком-то дико-танцевальном ритме...

Как-то утром я получил письмо на свой домашний адрес. Вернее, записку. Тетрадный листок, который не то из-за мятости, не то из-за жеманности никак не хотел покидать конверт и цеплялся за него на манер репейника. Неотчетливые карандашные буквы походили на дорожки от следов насекомого, блуждавшего по бумаге...

«Серега, ты говорил, что жизнь коротка, потому что дни короткие. Теперь они у меня длинные, но нужны мне, как тарбагану компас. Скоро бежит тот, за кем гонится овчарка. А если птица, да все по темечку, да каменным клювом? Кабы знать да ведать... Ты все объяснял двумя словами: такова жизнь. Серега, а вдруг она не такова? Мой адрес ты знаешь. Не верь тому, что она про меня наговорит. Алексей».

Леха...

Что это? Записка сумасшедшего, пьяная весточка или крик о помощи?

Ко мне одновременно не явились два свидетеля. Выпавшее «окно» времени я решил использовать рационально — съездить на квартиру Алексея. Отыскав в записной книжке его адрес, я отправился...

Дверь открыла крупная женщина средних лет. Я представился:

— Здравствуйте, мы с Алексеем Ладошиным вместе работали в геологических партиях. Я — Сергей Рябинин.

Женщина задумалась. Ее лицо отчетливо выражало два настроения одновременно: кислое — от появления нежданного гостя, и сладковатое — от необходимости быть вежливой. Победила вежливость.

— Прошу...

Двухкомнатная аккуратная квартирка. Я уселся в кресло и приготовился слушать. Хозяйка села на диван и, видимо, тоже готова была слушать.

— Дарья Ивановна, как тут поживает Алексей после степей и шурфов?

Она запахнула халат с таким решительным недовольством, будто я попросил у нее денег.

— После последнего полевого сезона он шибко изменился. Знаете его любимое выражение? Играй, пока играется.

— И с кем он играет? И во что?

— С бутылкой.

— В экспедициях он не пил. Мы с ним не один год ездили.

— А теперь аж булькает. Как-то достал бутылку и сообщает, что эта водка произведена из воды, натаянной из льда айсберга. И всю емкость вылакал.

В поле Леха выпивал как все — редко и по чуть-чуть. Мне показалось, что я знаю Алексея лучше, чем жена. И пока его дома нет, надо супругу расспросить поподробнее.

— Дарья Ивановна, вы сколько лет замужем?

Наверное, в моем вопросе послышалось сочувствие. Напряжение ее отпустило. У меня же мелькнуло: а с чего эта напряженность? Что особенного в том, что пришел старый приятель мужа?

— Одиннадцать лет в браке. А познакомились мы с ним в бане.

— Вместе мылись? — пошутил я.

— Работала я там массажисткой, делала тайский массаж. А он работал механиком в Бюро малых котлов. Ну, тогда Алексей был совсем другим. Умный был. Его спросишь, так ответит не сразу.

— Разве это признак ума?

— Ну да, он же думает. Но это было давно. Теперь остались лишь обломки чувств.

Слово «обломки» к ней не шло, поскольку размером и белизной она походила на крупную снежную бабу в халате. Недоставало лишь носа-морковки. И подобающих глаз не было, круглых и угольных, — те, что видел я, звались щелочками. Они сверкнули, вернее, она ими зыркнула:

— Да еще трубадуршу завел.

— Что еще за трубадурша?

— Какая-то сексуально-недоупакованная баба...

— У него с ней роман?

— У алкашей не романы, а скоренькие анекдоты.

— По этому поводу с Алексеем ссорились?

— По знаку он Козерог. Я пригрозила ему рога обломать.

— Обломали?

— Не успела.

Что-то заждался я Леху. Уже час сижу. С его женой стало разговаривать неинтересно, поскольку я понял, какого сорта эта женщина.

— Дарья Ивановна, не пошел ли ваш муж в поликлинику?

— Зачем?

— Наложить повязку на обломанные рога.

Она не улыбнулась. Вернее, улыбнулась широко открытым ртом. При узеньких глазках, да широко открытым ртом... Наверное, так улыбаются кашалоты, если только они улыбаются...

— А он вообще не придет, — сообщила она с дозой скрытого торжества.

— Почему?

— Хоронится от милиции.

— С какой стати?

— Человека он убил.

— Леха?

— Он только с виду тихий.

— Как убил, когда, почему? Вы что-нибудь знаете?

— На моих глазах убил.

А в моих глазах возникло, как вспыхнуло, письмо Алексея: «Не верь тому, что она про меня наговорит...» И стал ясен невразумительный текст... И почему написал именно мне: кому же еще, как не следователю прокуратуры?

— И кого же он убил?

— Свою трубадуршу.

— Как это случилось?

— Был у нас «Опель»...

— Ага, сбил