Бобровый пруд. Грань жизни - Хота Мак
— Про что ты хочешь ещё послушать? — спросила Вела своим низким певучим голосом. — Про Золотое Копыто или про Великого Червя? А может, про Дом без памяти?
— Про Великого червяка, — ответила Мира. — Люблю червяков.
— Тогда слушай. Это случилось в те далёкие времена, когда камни умели слышать мысли людей. На вершине крутой горы сидел человек по имени Катабар, и сердце его источало горькую печаль от несовершенства этого мира. Серой пеленой казались ему облака, горы — низкими, реки — мутными, а люди — ничтожными. Когда Катабар погрузился в столь беспросветную тоску, что помыслил о смерти, камни услышали его и поведали о печали человека своему хозяину — Великому Червю. И тогда Великий Червь явился перед Катабаром. Ты думаешь, он был маленький, как те червяки, которых ты находишь, когда копаешь дикую свёклу?
— Нет, — замотала головой Мира.
— А может, ты думаешь, он был как змея, проглотившая выводок жирных крысят? — наклонившись к уху девочки, спросила Вела, начиная заплетать ей косы.
— Нет, — улыбнулась Мира, ей нравилась эта игра. — Он был даже больше Тахира!
Тахир шире открыл глаза: девочка первый раз назвала его по имени.
— Правильно. Великий Червь был огромный, как вереница наших фургонов. Чудовище мигом поглотило Катабара целиком и нырнуло под землю, унося его прочь от постылого мира. Никому не ведомо, сколько лет скитался Катабар в бесплотной тьме подземных пустынь, сидя в брюхе Великого Червя. Но однажды в те дикие края пришли другие люди. Лишённые крова и сил, они легли умирать, как вдруг земля яростно содрогнулась, и из тёмных глубин появился Великий Червь. Как и Катабара, он пожрал их одного за другим. С тех пор чудовище стало скитаться по свету, поглощая каждого, кто пал духом и поддался унынию. Чем больше несчастных он пожирал, тем толще и длиннее становилось его тело, пока он не стал высоким, как горы, и длинным, как берег моря. Когда он полз под пустыней — земля содрогалась от землетрясений, а когда скользил по морскому дну — над водой бушевали штормы. Но время шло. Устав от бесконечных странствий, великан замер в глубоком покое.
Вела доплела косы девочке, положила руки на колени и, прищурившись в темноту, поцокала языком.
— Много лет спустя, когда племя айларов пересекало пустыню, один мальчишка охотился на скорпионов и отстал от каравана. Оглянувшись, он замер от ужаса: из глубины, разбрасывая камни и поднимая клубы жёлтой пыли, поднялась голова Великого Червя. Его глаза светились в темноте, и в глубине этих глаз стояли люди, которых когда-то сожрало чудовище.
На этом моменте девочка, как обычно, затаила дыхание и вжала голову в плечи.
— Испугавшись, что Червь явился за ним, мальчишка со всех ног бросился догонять свой караван, — продолжала рассказывать Вела, понизив голос почти до шёпота. — С той самой ночи Великого Червя больше никто не встречал. Но айлары навсегда запомнили этот урок. И отныне наш народ никогда не поддаётся тоске, не ведает уныния и не ропщет на несовершенство этого мира. Ведь каждый знает, кто именно приходит за теми, чьё сердце выбрало печаль...
Мира сидела тихо. С улицы доносились отдалённые разговоры у костра.
— Как мальчишка мог ночью отстать от каравана? Разве айлары ездят по ночам? — нарушил тишину Тахир.
— Ай тебя, старый дед! Не порти сказку! — крикнула Вела и, схватив первое, что пришлось под руку, запустила в него — это оказалось полотенце.
— Мрачные у вас сказки, — добавил Тахир, убирая тряпку. — От таких точно печаль в могилу сведёт, и черви сожрут. Радостное сочинять не пробовали?
Вела лишь недовольно цыкнула, а Мира направилась к своему гамаку. Остановившись возле Тахира, она вопросительно посмотрела на него, и он кивнул. Это был их тайный безмолвный диалог — ещё один ритуал перед сном. Зимой на ночь дверь закрывали, но девочку успокаивало то, что кто-то останется настороже. Мира залезла в гамак и, отвернувшись к стенке, через несколько минут засопела. Вскоре уснул и Тахир.
— Положи этого жука в любой коробок, — сказал Тахир, протягивая Мире дохлую бронзовку.
Он отвернулся. Девочка запыхтела, шурша спичечными коробками.
— Спрятала?
— Нет ещё. Крышка не задвигается, жук застрял.
— Как задвинешь, перемешай получше... Готово?
— Угу.
Тахир повернулся. Глянул на девочку, медленно провёл ладонью над коробками, словно выбирая нужный.
— В этом, — он выдвинул одну из крышек и вытряхнул на утоптанную землю зелёного жука.
— Как ты это делаешь?! — нахмурившись, воскликнула Мира.
Он уже полчаса показывал ей фокусы: то с монеткой, которую девочка прятала под стаканами, то с зажатым в кулаке камешком, теперь вот — с дохлым жуком в коробке. Трюк по своей сути был один и тот же. Тахир угадывал тайник, включив на сетчатке витальные показатели. Проводя ладонью над вещами, он следил за сонной артерией на шее Миры: стоило руке приблизиться к правильному месту, как её дыхание задерживалось, а пульс на долю секунды учащался. Правда, в этот раз всё оказалось ещё проще — из коробка торчала лапка бронзовки.
— Просто я волшебник, — машинально ответил Тахир и сглотнул подступивший к горлу ком.
Он всегда так отвечал Лиле, когда развлекал её фокусами. Тахир поспешно отогнал воспоминания о внучке, переведя взгляд на пустельгу, зависшую над зелёным полем. Птица часто-часто затрепетала крыльями, на мгновение замерев в воздухе, а затем резко кинулась вниз и, схватив добычу, тут же взмыла в небо. Тахир видел, что в острых когтях пустельги бьётся мышь-полёвка.
— Волшебник — это как колдун? — немного помолчав, вывела его из забытья девочка.
— Почти. Колдуны — злые. Волшебники — добрые.
— А почему тебя колдуном называют?
— Они просто не знают, кто я на самом деле, — ответил Тахир.
— Вот как... Это хорошо, что ты добрый, — кивнула Мира своим словам. — Не люблю злых.
Тахир почувствовал себя лжецом. Не такой уж он и добрый.
Наступила вторая весна жизни с фургонщиками. Разомлев от тёплого солнца, он прикрыл глаза и, оперевшись на дощатую стенку фургона, медленно погрузился в полудрёму.
— Спи. Я буду охранять, — донёсся сквозь сон шёпот девочки.
Вдоль горизонта тянулась тёмная линия крыш: то повыше, то пониже, то выстреливая ввысь длинными дымящими трубами заводов и фабрик. Тахир с нетерпением и страхом ждал минуты, когда покажется Варийск. Он уже предупредил Мараду, что уйдёт в столицу, на что тот умиротворённо кивнул и сказал, что