Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин

И тем не менее каждый вечер купец выходил в сад, смотрел на огромный цветник, где густо пылали алые розы, закуривал папироску и тихо, горестно вздыхал.

Сам он розы не любил нисколько, но она однажды обмолвилась, что ей нравятся именно эти цветы, а потому он немедленно посадил их возле усадьбы. Ведь она хоть и не часто, но все же к нему заезжала.

Да, Фролу Федосеевичу везло во всем, во всем, кроме любви. Ведь в сорок шесть лет купец умудрился влюбиться – влюбиться трагически и безответно.

Жила его любовь в пяти верстах, в усадьбе своего покойного мужа, статского советника Белозерского. Звалась она Ангелиной Максимовной, было ей двадцать девять лет, и никого прекрасней ее не было.

Он, как владелец обширной торговли, был человеком солидным, здравомыслящим и сухим, но стоило вспомнить Ангелину Максимовну, как его рассудок словно туманился. Фрол Федосеевич и сам не смог бы объяснить, что именно его в ней трогало. Не красота в общепринятом смысле, нет. Было в ней что-то другое: большие, светлые глаза, которые смотрели на мир как-то сразу и наивно, и устало; губы, которые никогда не трогала злая улыбка; выражение лица – гордое, но в то же время беззащитное.

Она была словно не от этого мира. Состояние, доставшееся ей от деда, прославленного генерала Белогорского, по большей части растратил ее муж. Оставшиеся после его смерти деньги – сорок тысяч в банке – таяли стремительно, ибо шли на бесконечную благотворительность, больше походившую на мягкосердечную раздачу милостыни. Усадьбой своей Ангелина Максимовна управлять не умела и, казалось, не желала – крыша господского дома протекала, виноградник хирел, постройки приходили в негодность.

Фрол Федосеевич знал обо всем. Знал, что дела ее расстроены, знал, что ее обманывают и приказчик, и ключница и что доктор, берущий у нее деньги на устройство больницы для бедняков, начал отстраивать в Севастополе доходный дом, а попечитель открытого ею сиротского приюта не так давно выписал своей любовнице изумрудное ожерелье прямиком из Дрездена.

И эта самая непрактичность Ангелины Максимовны, эта трогательная и разорительная беспомощность почему-то не раздражали его, а, напротив, вызывали в купеческой, расчетливой душе Фрола Федосеевича щемящее чувство. Ему страстно хотелось опекать ее.

Он бывал у нее с визитами, предлагал помочь с ремонтом усадьбы, объяснял, как надо следить за отданными на благотворительность деньгами, советовал, куда выгоднее разместить капитал. Сидел в ее гостиной, пил чай с вареньем из грецких орехов и, боясь поднять взгляд, смотрел на ее прекрасные руки, слушал тихий, ровный голос, и ему казалось, что в комнате пахнет не воском и пылью, а витает дух чего-то возвышенного, чего он был лишен всю свою жизнь.

В другие моменты Фрол Федосеевич мысленно подсчитывал свои средства и прикидывал, что если сложить их капиталы да вести дело с умом, то можно бы зажить еще более солидно и прекрасно… И тут же, поймав себя на этой деловой мысли, он стыдился и смущенно замолкал.

Ангелине Максимовне купец был симпатичен. Он нравился ей своей основательностью и тихой силой, она ценила его доброту, однако тронуть сердце девушки купец был не в силах. Ее душа жаждала чего-то поэтического, жаркого, крымского – лунных ночей, шепота кипарисов, страсти… А Фрол Федосеевич сидел перед ней, пил чай из блюдца и говорил, что, мол, пора бы починить кровлю, а то к зиме стропила окончательно прогниют. И в глазах у него светилась такая неподдельная, такая безмолвная и грустная нежность, что у Ангелины Максимовны сжималось сердце от какой-то непонятной вины.

И она, чтобы сделать ему приятно, соглашалась насчет кровли и благодарила его, звала непременно приехать на будущей неделе, а он кланялся, уезжал, а потом долго сидел на своем крыльце и глядел в сторону ее усадьбы. Ему было и грустно, и сладко, и немножко смешно от самого себя.

И все же порой ему казалось, что вот сейчас он сядет в свой экипаж, поедет к ней и скажет просто, без обиняков, то главное, что вертится на языке уже много месяцев. Но он не ехал. Пять верст и одна непроходимая пропасть – вот что было между ними.

Такова была любовь Фрола Федосеевича. И вот именно из-за прекрасной Ангелины Максимовны все и началось.

Веранда утопала в сиреневых сумерках. В воздухе, густом от аромата цветущего табака, медленно кружились зеленые светлячки. За столом, под колеблющимся светом масляной лампы, восседали английский коммерсант Уайт и русский купец Чертопузов. Между ними стоял хрустальный графин с золотистым хересом, под который и шла беседа.

За этот вечер они выпили немало да и поговорили о многом. Обсудили, разумеется, цены на шерсть, зерно, капризные биржевые котировки. Потом говорили о дезертирах, укравших двух поросят в соседнем имении, и о подлости Наполеона Третьего, заставившего турецкого султана отобрать у православных ключи от Вифлеемского храма. Затем рассуждали, не случится ли тогда войны с Турцией и как она скажется на торговле в Крыму. Затем говорили о погоде в Ливерпуле и трудностях в изучении русского. Надо сказать, знал его англичанин блестяще, хоть и говорил с легким акцентом. Наконец, речь зашла о трагедии, что на днях случилась в Симферополе, где один пехотный капитан свел счеты с жизнью из-за несчастной любви.

Господин Уайт досадливо поморщился:

– Подумать только, лишить себя жизни из-за женщины! Как же это глупо!

Фрол Федосеевич покачал головой и отхлебнул хереса. Перед глазами сам собой появился прекрасный образ Ангелины Максимовны. Купец глубоко вздохнул. Он несчастного капитана понимал как никто другой.

– Вы, Арчибальд Джонатанович, судя по всему, никогда не ведали мук безответной любви.

Англичанин чуть улыбнулся и посмотрел на купца сквозь бокал:

– Сознаюсь – не ведал.

– Стало быть, вам повезло.

– О, дело здесь не в удаче. Уверяю вас, такого явления, как «безответная любовь», в природе не существует. Есть лишь недостаток умения, вот и все. – Господин Уайт по-кошачьи потянулся, и в его глазах вспыхнул азартный огонек. – Поймите, добиться можно любой женщины, даже самую неприступную – нужно лишь знать подход. Любая крепость имеет слабое место. Найдешь его – и всей обороне конец. Одни, с позволения сказать, «крепости» берутся