Цветы дикой груши - Алеся Георгиевна Кузнецова

Кирилл Федорович остановился в нескольких шагах от нее.

— Холодно, — произнес он ровно. — Не стоит открывать окна в старом здании. Сквозняки портят дерево, а здесь рамы.

Он потрогал висящий на каменной стене пейзаж.

— Я ненадолго, — ответила Эва. — Хотелось воздуха.

Повисла пауза. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Эва повернулась к профессору полностью.

— Вы ведь против нашего брака.

Это не было вопросом. Скорее констатацией.

Он слегка прищурился.

— С чего вы взяли?

— Вы могли не приезжать. Сказать, что Наталья Алексеевна плохо себя чувствует. Как в первый раз. Я бы поверила.

На миг в его лице что-то дернулось. Ее наблюдательность не дала ему удобной дистанции, и профессору стало неудобно.

— Обстоятельства меняются, — сухо произнес он.

— Люди — нет?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Вы склонны драматизировать.

— Нет, — спокойно сказала Эва. — Я просто пытаюсь понять.

Тишина теперь звенела между ними, но он не спешил отвечать и лишь напряг лоб. Потом зачесал ладонью короткие волосы назад и пожал плечами.

— Понимать нужно не все, — ответил он. — Иногда достаточно доверять. В семье это важно.

— Кому?

Вопрос прозвучал резко, и она сама удивилась собственной прямоте.

Он отвел взгляд к окну. Эва медленно вдохнула.

— Это из-за детей?

Он резко повернулся. Рука, лежавшая на подоконнике, соскользнула. Стоявший рядом фарфоровый подсвечник упал и с сухим треском разбился о камень.

Звук разошелся по галерее и эхом отозвался в коридорах.

Несколько секунд никто не двигался.

— Осторожнее, — холодно сказал он, будто это она уронила.

— Это потому, что я не могу иметь детей? — спросила Эва чуть тише.

Он поднял на нее глаза. В них не было презрения, но не было и сочувствия.

Было что-то другое: короткая, секундная вспышка страха.

— Есть вещи, которые лучше не трогать.

Он провел сжатым кулаком по стене и задел окно. Створка скрипнула и снова приоткрылась. Порыв ветра растрепал его приглаженные волосы.

— Вам стоит отдохнуть, Эва, перед завтрашним днем. Идите спать.

Он сделал шаг, собираясь пройти мимо.

— А вам? — тихо спросила она. — Тоже стоит отдохнуть?

Он остановился, но не обернулся.

— Я привык жить без ненужных пустых эмоций.

Он ушел обратно в темный коридор, из которого и вышел пару минут назад, оставив на каменном полу белые осколки, а Эва все стояла в нерешительности, и взгляд ее не отрывался от чернеющего края сада, где росло старое дикое дерево, под которым встречались Амброжевский с Аленой. Она помнила дневники прадеда, обнаруженные почти год назад во время реставрации органа. Эва представила, как поправил бы ее, сжав губы, капитан. Семь месяцев… сказал бы он. А для нее все было проще — почти год назад.

Шаги затихли, и галерея снова стала пустой. Эва опустила взгляд на пол. Белые осколки лежали неровным полукругом. Один из них отъехал к самому краю стены. Она осторожно подвинула его ногой, придавая узору из осколков симметрию.

Ей не хотелось возвращаться в гостиничное крыло и светлые залы. Не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Не хотелось слушать версии о том, как и кто мог украсть ключ, и не хотелось ничего объяснять. Она пошла вдоль витражей, рассматривая, как причудливо преломлявшийся через них вечерний свет выстилал пол искаженными узорами. В прошлый раз она этого не замечала. Мысли были тяжелыми и холодными, как вода под тонкой кромкой льда.

Она свернула в галерею, бросила взгляд на знакомые портреты и вдруг услышала еле различимые звуки мелодии. Сначала одна нота. Потом вторая, такая осторожная, будто кто-то проверял, откликнется ли зал.

Эва замерла. Мелодия собиралась медленно, как дыхание после долгого молчания. Несколько знакомых интервалов — и сомнений уже не осталось. Среди старинных залов и коридоров снова разливалась знакомая мелодия. «Цветы дикой груши». Хотя узнала она ее не сразу: лишь пауза перед третьим аккордом наконец расставила все по местам.

Видимо, Федор не пошел к родителям, а вернулся в свое убежище с огромным органом. Она не хотела сейчас туда идти, но и оторваться от мелодии не могла. Сейчас в этих звуках было что-то иное: не признание или обещание… Теперь мелодия звучала так, словно вспоминала себя сама.

Звук не был громким. Он не заполнял пространство, как раньше, он просачивался в него, проходил по камню, по ступеням, по темным пролетам лестницы. И Эве казалось, что сейчас замок слушал вместе с ней.

Мелодия вела ее дальше, к залу с органом. Свет там был приглушен. Дверь приоткрыта — ровно настолько, чтобы звук выходил наружу. Она представила, как Федор, прикрыв глаза, касается кончиками пальцев клавиш огромного инструмента и заставляет его плакать. Она не пошла туда и остановилась вдалеке, тихо присела на кушетку и оперлась спиной на серую стену, сливаясь с самим замком.

Впереди что-то изменилось. Эва вгляделась в полумрак. В тени за колонной стоял Савицкий и не отводил взгляда от приоткрытой двери.

Она хотела выйти к нему, что-нибудь спросить, чтобы нарушить эту странную сцену. Но не двинулась. И в этот момент, когда музыка вышла на новый ритм, из бокового прохода в коридор вошел Федор и остановился в тени у двери, как будто и сам только что услышал эту мелодию.

Эва медленно переводила взгляд от одного к другому. Федор не сидел за органом, но мелодия по-прежнему наполняла старинные коридоры. Теперь она поняла, почему у знакомой пьесы был иной характер: эти аккорды принадлежали не ему.

Между мужчинами повисло напряжение. Федор сделал шаг вперед. Савицкий не сдвинулся. Музыка шла ровно, словно замок отказывался вмешиваться.

Она знала, что сейчас между мужчинами случится стычка. Так бывало всякий раз, когда они оставались вдвоем в одном пространстве, словно им всегда было мало места для двоих. Раньше бы Эва обязательно встала и подошла — она бы не допустила такого. Но сейчас у нее совершенно не было сил.

Музыка стала тише, выходя на лирическую часть. Федор остановился в нескольких шагах от Савицкого.

— Вот уж не подумал бы, что вы любите орган, — кинул он негромко, не сводя взгляда с приоткрытой двери.

Савицкий усмехнулся уголком губ.

— Я не люблю музыку, и орган не люблю.

Федор чуть наклонил голову.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Слушаю, — спокойно ответил Савицкий.

Музыка стала совсем печальной. Эва хорошо помнила эту часть и много раз размышляла, что вкладывал в эти звуки ее далекий предок. Каково это — понять, что