Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич
— Ну, тогда теперь клянись ты, что в следующий раз…
— Клянусь, — тихо говорит она.
— И все же, что родственники? — спрашиваю я.
— Давайте и этот разговор на следующий раз отложим. Хорошо?
На прощание я включаю ей телевизор. Черт их всех разберет, когда весь день слушаешь такое…
Пока я спускаюсь по лестнице, чувство полнейшей беспомощности начинает наваливаться на меня камнем, увлекающим с ним вместе в мрак одиночества, старости, грядущего… Чего? Мне начинает казаться, что во всем мире остались только немощные и больные, старые и никому не нужные. Даже эта зеленоглазая неудачница — уже клиент Олега. Наверное, и она с радостью согласится на жизнь, полную грез, подобно Хейфицу-старшему. И стоит ли мне учить ее ходить?..
Я выхожу на улицу. Совсем свежий, с запахом нового снега ветер властвует там. Проносит ликующую, смятую ветром ворону… Боже мой! Я не хочу умирать. Господи, да понимаешь ли ты это? Не давай мне такого поручения…
И я бросаюсь к телефонной будке, набираю номер Олега, словно он может помочь мне обмануть или до смерти напугать лично мою безносую.
Он берет трубку и, не перебивая, выслушивает мои (их?) рассказы. Потом говорит:
— А за Катерину вам спасибо. Личное. Если она дала согласие пойти — это уже много. Вот видите, а вы так не хотели верить в себя. С родителями же ее вот какая история…
Но тут, совершенно неуместно, в трубку врывается Витюшин голос, звучит насмешливо:
— Довольно грезить… Спустись, на небесах и так тесно.
— Подожди, — говорю я с досадой. — Дай дослушать о родителях…
— Да чего там слушать? Родители-производители… Ну чего ты так смотришь? Ведь ты уже битый час как уставился в одну строку и что-то шепчешь? Чего читаешь-то такое занимательное? Федоров? Ну и как? Дашь почитать?
— Как, битый час?
Я вскакиваю из-за стола, отталкиваю Витюшу и бросаюсь к окну. Вовремя. В девятиэтажке напротив нашего общежития открывается подъездная дверь. Выходит Неповторимая. Она еще не знакома даже с первым своим мужем. Но уже знает, что она — Неповторимая. Я так ясно вижу это в ее походке и в том, как ложится ей под ноги первый снег.
АВРА ЛЕВАТИЦИЯ[1]
Однажды в старом немецком кабаке, заброшенном волею судеб в глухой угол компьютерной сети, Федор оказался за одним столиком со Старым. Тот казался чем-то удрученным, вздыхал и покачивал головой, роняя слюни в кружку с крепким баварским.
— Теперь-то чего? — спросил Федор. — Еще какую-нибудь пакость припомнил?
— Понимаешь, до меня только что дошло — не следовало мне допускать Распятия.
— Это еще почему? — подивился собеседник, осторожно сдвигая ногу под столом в сторону от раскинувшегося там вольготно хвоста.
— Тем самым я позволил Ему искупить грехи людей и в результате выпустил из моей власти всех грешников. И кем я стал после этого?
Федор крякнул, за много лет так и не сумев привыкнуть к причудливым поворотам мысли Старого. Захотелось наступить ему на хвост и посмотреть, что из этого получится.
— Но как же ты все-таки допустил? Ты, не самый глупый из… из…
Искуситель смущенно хмыкнул, потупившись.
— Да уж больно искушение было велико.
…Я не дал дослушать Федору, извлек из-за столика. Чтобы рассказать вот о чем…
Исчезающее тысячелетие, конец света, Нострадамус, провидцы и предсказатели, солнечное затмение, друиды, шаманы и вампиры, мор и глад… Понимаешь? Внезапно и остро захотелось в средневековую Европу. К истокам ныне происходящего — поближе. Но сам я не могу. Дела, семья…
Федор вызвался сразу же, без колебаний. Он, мой герой, вообще человек решительный. Чем сильно отличается от меня. И многим другим отличается. Он здоров, умен, образован. Не ленив. Куда мне до него. За что и люблю.
Не без произвола со стороны автора отправился он из России времен Иоанна Грозного в зарубежье, существующее во времена совсем иные. Календарь там, видите ли, григорианский.
Но куда же без любовной коллизии? Читатель не поймет. И поместил я там, в григорианской Европе, другого героя, с прекрасной возлюбленной. Судьба их, естественно, трагична до слез. Я так решил.
Вот этим-то бедолагам, выхваченным мною из небытия, и предстоит параллельно существовать в мрачном средневековье. О котором я почти ничего не знаю.
Что ж, произвол так произвол…
К полуночи студено задуло. Серебристые облачка устремились на восток, то и дело закрывая яркий серпик месяца.
Звонарь кизаловского храма, покончив с гулкой своей работой, угрюмо покосился на Федора и молча полез со звонницы вниз. Скрип деревянных ступеней вскоре стих. Давно погасли огни в нахохлившихся избах. Попрятались по конурам собаки, запуганные до онемения. Лишь за деревней журчала вода у мельницы.
Федор провел ладонью по перилам звонницы.
— Ладно тесано, — пробормотал он и тронул обух топора, воткнутого за пояс.
Но глаз при этом не сводил с белого камня в дальнем конце раскинувшегося внизу кладбища.
Днем Федор побывал на могиле. «Петр Плогойовит» — гласила резная латынь на камне. Ну и прозвище, поди выговори! Как тут не залютовать. Вот и изгалялся Петр уже четырнадцать дней над бывшими соседями. Приходил по ночам и душил. Девять человек увел за собою. Смятенные кизаловцы послали слезное прошение в Градиш, к королевскому штатгальтеру, моля разрешить им выкопать труп Петра и предать огню. В ответ им неспешно сообщали, что едет-де к ним следственная комиссия из епископской консистории с намерением ясно во всем разобраться.
Комиссия ехала. Петр по ночам ходил. Забредал он и к бывшей супруге, требовал отчего-то обуви своей, но не тронул обезумевшей от страха бабы, сбежавшей на следующий день куда глаза глядят.
— Озорник же ты, Петра, — проговорил Федор, прислушиваясь к вою ветра, приглядываясь к неверным кладбищенским теням.
Нет, неколебимо стоял белый камень и недвижно лежал под ним до поры до времени неуспокоенный Плогойовит. А правее и ближе возвышался крест над могилой недавно скончавшегося приходского священника.
Зябко передернувшись, Федор живо представил себе застывшую на обочине дороги громадину кареты Поссевина. Хитрый иезуит, поди, строчит донесения папе. Укутался в полог, уткнулся крючковатым носом в затейливо выведенные строки и скрипит, скрипит пером, плетет интригу. Эх, устроиться бы сейчас супротив, да под скрип колес и завести неспешную беседу с ловким дипломатом…
Петр возник над могилой внезапно, поистине из-под земли вырос. Неловко дергая руками, приземистая фигура принялась высвобождаться из светлеющего в полумраке савана. Вскоре, оставив хламиду на камне, Петр двинулся среди могил к кладбищенской ограде. В притихшей и затаившейся деревне с трепетом и смертным томлением ждала своего часа новая жертва…
Выждав, пока Плогойовит скроется из виду, Федор перекрестился и деловито устремился вниз. Проходя по храму, вновь подивился скамьям. Нешто можно пред Богом сидеть? Прям, как в кабаке, прости Господи!
Где-то в деревне, не выдержав, взвыла собака, ей отозвалась другая.
А вот дверь из храма оказалась на запоре, хоть и был давеча уговор со звонарем. Тот, видать, с перепугу обо всем и забыл. Федор навалился плечом. Тяжелая дверь дрогнула, но замок оказался прочным. Свирепо бранясь под нос, Федор сунул лезвие топора под дверь и ухватился за топорище. Махина со скрежетом снялась с петель. Федор не успел ее удержать, и она, заваливаясь набок и разворачиваясь по дужке замка, ахнулась наружу. На лязг и грохот дружным истеричным лаем ответила вся деревенская псарня, находя выход своему страху. Федор же огромными скачками помчался к могиле, стремясь успеть завладеть саваном.
Должно быть, и покойник почуял неладное. Едва успел Федор взлететь обратно на колокольню, как внизу уже замаячила, затопталась нелепая обнаженная фигура, мыкаясь на могиле вокруг камня.