Григорий Ходжер - Белая тишина

Богдану надоела болтовня Полокто, и он задремал.

— Как твой отец и мать живут? — спросил Полокто.

Богдан после кетовой путины ездил в Джуен и с полмесяца погостил у родителей.

— Здоровые, — ответил он.

Богдан вспомнил постаревшего Токто, гордого, тщеславного Гиду, отца и мать, Кэкэчэ и двух жен Гиды. Ничего не изменилось в их жизни, как они переехали в Джуен. Онага родила второго сына, на радость Токто и Кэкэчэ. Токто редко выезжал на охоту и рыбалку, Богдану даже показалось, что ему просто не хотелось расставаться с внуками. А красавица Гэнгиэ стала еще красивее и женственнее. Токто с Кэкэчэ ждали от нее внука или внучку, но она все еще не порадовала их, хотя и была первой и любимой женой Гиды. Отец с матерью Богдана, как и в прошлые годы, жили спокойно и дружно. Богдану показалось, что жизнь этих двух семей походила на реку, которая бушевала весной в половодье, выходила из берегов, но теперь к осени успокаивалась, вошла в русло и потекла спокойно и тихо.

В Малмыже Полокто остановился у лавки Салова. Здесь толпились женщины, ребятишки.

— Пойдем быстрее, может эти женщины разобрали всю муку и крупу, — торопил Полокто, хлопоча возле лошади.

Женщины молча смотрели на приезжих.

— К этому ироду? — спросила наконец одна из женщин.

— Да, — ответил Богдан, хотя не знал, что за слово «ирод», но он догадался, что женщина имела в виду приказчика.

— Вам он продаст, у вас пушнина есть, — горестно сказала женщина.

Полокто с Богданом вошли в лодку. Приказчик встретил их широкой улыбкой, пригласил за прилавок и, как делал Санька, провел в жилую комнату.

— Вы друзья-с Александра Терентьича, вы и мои друзья-с, — сказал приказчик.

— Очень жалею, но, друзья-с, у меня нет-с водочки, не пью, да-с, и на складе нет-с. У спиртоносов не покупаем. Чайку не желаете? Сейчас, одну минуту. Настя, чаю-с!

Молодая женщина тут же внесла чайник и стаканы, будто поджидала этого вызова за дверью. Она расставила стаканы, принесла домашний пирог с запеченной рыбой, шанежки и удалилась. Приказчик разлил чай по стаканам.

— Бедно-с живем, очен-но бедно-с. Но это временно, только временно. Красные-с денек всего похозяйничали в крае, за день все разграбили, как мыши-с в амбаре. Но ничего, ничего, все будет как прежде. Нам помогают друзья-с, искренние друзья-с никогда не оставляют в беде. Так ведь, верно? Пробуйте, пробуйте пирог-с. Смотрите, какая мука, а? Белая, вкусная, у нас нет-с такой муки и не будет. Эта мука-с откуда вы думаете?

Приказчик выжидающе замолчал, оглядел своими светлыми глазами собеседников.

— Сисанги,[70] - сказал Полокто, который все же понял вопрос приказчика.

— Что-с вы сказали?

— Японская говорит, — перевел Богдан.

— Э-э, нет, не отгадали, друзья-с! — торжествовал приказчик. — Американская! Американская мука-с. Подумать только из-за океана-с сама Америка-с подала руку дружбы! Наш Александр-с Терентьич теперь на короткой ноге с американцами, японцами, англичанами, французами. Подумать только-с! С такими могущественными державами!

— Что он говорит? — спросил Полокто. Богдан стал ему переводить. Полокто расцвел и, тыча себе в грудь, сказал:

— Санька меня друга.

— Да, да, это я давно знаю-с, они мне наказали, чтобы я вас всегда приветил-с. Я вам не сказал, от радости забыл сказать, Александр Терентьич прислал немного-с продовольствия и товаров. Трудно было-с везти этот груз, но ничего не удерживало Александра Терентьича, он сказал, мои друзья-с находятся в нужде, у них нет муки, крупы, как бы не было трудно, доставьте в Малмыж этот груз. И послушались, как не послушаться Александра-с Терентьича? Привезли груз. Все американское — мука, крупа, ткани — все американское-с. Новые, могущественные-с друзья Александра Терентьича готовы ему привезти несколько судов всякого продовольствия и товаров-с. А Александр Терентьич хочет их отблагодарить мехами, пушнинкой. Он просил, чтобы вы несли мне всю пушнину-с, я щедро буду отоваривать. Да-с, щедро-с. Так-с велел Александр Терентьич.

Полокто с Богданом сидели оглушенные не столько ошеломляющим известием, сколько быстрой нервной речью приказчика. Богдан, сначала слушавший приказчика с некоторой насмешливостью, был тоже поражен сообщением. Полокто радовался, что Санька Салов стал таким могущественным, богатым человеком. «Санька теперь мне поможет, — думал он. — Теперь у меня деньги есть — я разбогатею. Никто не отберет у меня моего богатства, некому отобрать, красных уничтожили. Ну, Американ, кто из нас будет богаче! Посмотрим. Мой друг с японцами, с американцами уже дружит. Друг моего друга и мой друг. Вот как!»

— Санька моя друга, — сказал Полокто по-русски и заговорил по-нанайски. — Ты слышишь, какой стал Санька! Я давно знал, что он станет большим человеком! Весь Амур его знает! Он всегда ко мне хорошо относился, любил даже, — Полокто повернулся к приказчику: — Хоросо, Санька, хоросо.

Богдан, не слушая Полокто, думал о японцах и американцах, которые сперва с оружием в руках пришли в русские города, а теперь вслед за солдатами шлют муку, крупу. Что же они хотят, эти японцы и американцы?

— Александр Терентьич велел мне продовольствие отпускать только за меха-с, за пушнину-с, — продолжал приказчик. — Пушниной надо американцев отблагодарить за их вкусную белую муку-с.

— Э-э, мне Санька за деньги может продать, — сказал Полокто. — Богдан, ты скажи ему, мне надо мешок муки и полмешка крупы, сахару еще. Скажи, деньги у меня русские, но я ему сперва дырчатые предложу, а то их много собралось, хранить громоздко в сумке.

Богдан перевел. Приказчик улыбнулся и ответил:

— Только за пушнину-с.

— Я пожалуюсь Саньке, как ты не захотел продать его другу, мне, Полокто, муку и крупу. Тебе тогда больше здесь не сидеть, не есть вкусную рыбу в белом тесте.

— Я выполню свой долг-с, то что велено Александром Терентьичем.

— Вот тебе деньги, продай за эти деньги! — Полокто вытащил из-за пазухи связку китайских монет и положил на прилавок. Приказчик бросил беглый взгляд и сказал:

— Эти монеты-с можно отдать детям-с на игрушки. Или женщинам-с пришивать на подолы халатов-с.

— Ты еще смеешься надо мной? Ну, погоди! Приедет Санька! — Полокто давно отодвинул от себя вкусные шанежки, недопитый стакан с остывшим чаем. Он вытащил из грудного кармана тряпку, развернул и высыпал царские серебряные рубли «николаевки».

— За деньги-с не продаю, — невозмутимо ответил приказчик.

Полокто бушевал, гневался, ругался, грозил, но приказчик был непоколебим. Наконец, Полокто понял, что ему ничего не добиться угрозами, и он начал упрашивать, потом умолять. Богдану надоел весь этот разговор, и он отказался переводить. Только после настойчивой просьбы Полокто перевел его последние слова.

— Слушай, Санька мой друг, ты тоже мой друг, — говорил Полокто. — Ты сам это сказал. Я никого не обманываю, дома у меня нет совсем муки, дай мне немного, чтобы вечером лапшу сделать, лепешки испечь. Я тебе завтра привезу выдры, белок, лис. Я тебя не обманываю.

— В долг-с не даю, не велено-с, — холодно отвечал приказчик.

Полокто выругался, задел шапку и выбежал в лавку, а оттуда на улицу. Богдан вышел вслед за ним.

— Подожди меня немного, я к Митропану загляну, узнаю дома он или нет, — попросил он Полокто.

— Только быстрее возвращайся, — сердито бросил Полокто.

«Вот это слуга, — думал с восхищением Богдан про приказчика, шагая к дому Митрофана. — Такому Санька может доверить все свое богатство. Как собака сторожит добро хозяина! Даже в долг на одну ночь не дал муки! Вот почему, оказывается, его женщины называют „иродом“».

Митрофана опять не оказалось дома, и Богдан, поговорив немного с Надеждой, вышел из избы.

— Кому я говорил, возвращайся скорее! — закричал обозленный Полокто, когда Богдан усаживался в сани.

— Я тебе не приказчик Саньки, и ты на меня не кричи, — ответил с достоинством юноша. — Ты меня позвал быть толмачом?

Полокто вывел лошадь на дорогу, стегнул ее кнутом и повалился на мягкое сено, рядом с Богданом. Лошадь довольно резво застучала копытами по затвердевшему снегу, ветер ударил в лицо. Богдан отвернулся от ветра. Ему вспомнилась Надежда, усталые ее глаза. «От Ивана нет писем с осени», — сказала она. «Где же он мот затеряться? — думал Богдан. — Что я говорю, в такое время и убить могут. Если бы убили, то друзья-товарищи сообщили бы по железным нитям или письмом». Перед глазами юноши все еще стояла Надежда с усталыми глазами, потом она будто раздвоилась, утроилась, и стало много-много усталых серых, голубых, черных глаз. Это были глаза женщин, стоявших перед лавкой Салова. «К этому ироду? Он вам продаст». — «Пойдем быстрее, может, эти женщины разобрали муку», — будто услышал Богдан и вдруг вспомнил, как Полокто торопил его с поездкой в Малмыж, как разговор с ним вел наедине. «Так он же скрыл от всех охотников, что в лавке Салова мука и крупа появились! — догадался Богдан. — Как же так можно, не сообщить охотникам? Хоть бы братьям сообщил… Другой бы на все стойбище кричал об этом, чтобы все услыхали…»