Михаил Соколов - Искры

Яшка посмотрел в записную книжку, где был распланирован участок. Действительно, перед ним была делянка, предназначенная для посева ячменя.

— Выходит, ошибся… Ну, извиняй, — негромко проговорил он, пряча книжечку в карман. — Молодцом работаете. Когда управитесь?

— Через недельку, бог даст… Табачку не будет, хозяин? — попросил Спиридон.

Яшка дал ему папиросу и двинулся дальше. Шагая по пахоте, он, останавливая быков, осматривал холки и наказывал работникам беречь скотину, разгребал землю, карандашом измерял глубину заделки зерна, определил густоту посева, и все, кто был возле него или проходил мимо, с тревогой ждали, что он скажет. Но Яшка ничего плохого не говорил.

— По-хозяйски работаете. Молодцы, — хвалил он и думал: «Батя лодырями обзывал таких и за пятак норовил шкуру содрать. Да ты дай им гривенник, а сними три шкуры».

Яшка вел свое дело смело, но осторожно, опасаясь, как бы его не подвели. Трудно было за всем усмотреть самому, но иначе поступать было нельзя. Доверять чужим людям начало «дела» Яшка опасался, потому что в каждом чужом человеке видел завистника и недоброжелателя. Особенно же он боялся подвоха со стороны соседних помещиков, которые кружили возле него на дрожках, но не хотели знакомиться с ним и обзывали на стороне «мужиком» и «молокососом». Яшка держался гордо, ни к кому из них не ездил и был убежден, что помещики рано или поздно примут его в свою среду. «А станет Оксана моей женой — все вы будете в моих руках», — думал он, шагая по свежевспаханной земле, и тут же бросал замечания:

— Спиридон, мелко мы пашем с тобой, брат, пять вершков только. А не взять ли на шесть, а то и на семь вершков?

— Знамо дело, глубже возьмешь — больше соберешь. Быков немного добавить придется.

Яшка подсчитал: у него работало сорок плугов. Чтобы глубже вспахать целину, надо добавить восемьдесят пар быков. А их у него не было. И он велел запрячь в плуги племенных лошадей.

Домой, в слободу, где временно жил Яшка, он вернулся вечером. В хатах уже мерцали огоньки лучин. Во дворах слышались усталые голоса мужчин, плач детей, мычание телят, и звонко где-то било о цибарку сдаиваемое молоко. Прислуживавшая Яшке полная, румяная девка Устя встретила его с укором:

— Насилу приехали.

— А ты что — истомилась?

— Знать, истомилась. Посуду десять раз перемыла от нечего делать.

— То-то, я смотрю, тебе плохо от этого. Даже покрасивела и кофточка вот-вот в грудях лопнет.

— Хозяин купит — не обедняет, — нимало не смутясь, ответила Устя, играя глазами и словно бы говоря: «А что ж, и покрасивела, ты разгляди хорошенько».

Умывшись, Яшка побрился и, сев за стол, пригласил Устю:

— Садись со мной обедать.

— Спасибо. Не хочу.

— Ну, так посиди. Я посмотрю на тебя.

— Смотреть и так можно. Было бы на что.

— И то верно. А ты всегда такая упрямая?

— Всегда.

— А для чего две подушки мне на постель кладешь?

— Чтоб вам не было скучно.

Яшка с усмешкой качнул головой и стал есть, громко чавкая.

Устя незаметным взглядом скользнула по его обветренному лицу, подумала: «Сильный, черт! Похудел только здорово».

В землянку вошел чернявый парень, несмело поздоровался и снял картуз.

— А-а, Андрей, — проговорил Яшка, — Ловко ты, прямо под обед.

За столом Яшка расспрашивал у Андрея, что успели плотники сделать за день, начали ли работать кровельщики, и хороши ли кафельные плиты, посоветовался, что еще следует сделать, чтобы дом был поскорее закончен, потом поинтересовался, в какой школе Андрей учился, хорошо ли умеет считать и любит ли книжки.

Андрей отвечал коротко, деловито, ел смело, быстро, и Яшка решил: «Подойдет».

— Хочешь работать у меня приказчиком, Андрей? — прямо спросил он. — Жалованье положу неплохое, лишь бы дело вел честно, по-хозяйски. Со временем будешь управляющим имением.

Андрей был подготовлен отцом к разговору с хозяином и, не задумываясь, ответил:

— Что ж, если подхожу… Смотрите сами. Не подойду — опять возьмусь за плотницкое дело.

— Коротко и ясно, — удовлетворенно произнес Яшка. — Завтра едем в станицу по делам, а заодно купим тебе обмундирование. Мой приказчик должен иметь вид купеческий. Правда, Устя?

— А чего ж, коль деньги есть и барин хочет.

— Дело требует… А барином меня величать запрещаю.

В станице Яшка встретил барышника, продававшего племенного жеребца англо-нормандской породы. Барышник просил за него полторы тысячи, но Яшка, осмотрев жеребца, оценил его в пятьсот рублей и, купив шприц в аптеке, отправился к знакомому купцу в лавку, где его ждал Андрей.

Андрей уже был одет в черную суконную тройку, в добротные сапоги, и Яшка подумал: «Славный парень вышел, любая девка не устоит». Но тут же он строго заметил своему приказчику:

— Картуз набекрень надевают, когда к девкам идут. Поправь… Сейчас отправляйся к барышнику, осмотри жеребца и дай за него сот пять, шесть, чтобы сбить цену, — распорядился он и, сказав, как надо осматривать жеребца и торговаться, дал Андрею шприц. — Подкупи конюха и впрысни коню керосину в ногу.

Андрей пошел к барышнику, а Яшка поехал на почту написать письма Оксане и в Кундрючевку. Коротка сообщив отцу о себе, он вложил в конверт и записку Алене с просьбой приехать к нему. Выйдя из почты на улицу, он облегченно вздохнул и немного постоял на свежем воздухе.

День был теплый, солнечный. Чирикали воробьи, на крышах хат ворковали чубатые голуби. На дороге сходились биться два длинноногих белых петуха с окровавленными гребнями. Вот один из них, наклонив голову и будто ища что-то в пыли, вдруг бросился на соперника, ударил его клювом по гребню, и оба запрыгали и захлопали крыльями, сражаясь.

Яшка усмехнулся, подумал: «Из-за курицы эти два дурака дерутся, как звери…»

На следующий день они с Андреем возвращались домой. Рядом с Яшкиным рысаком крупным шагом шел купленный за восемьсот рублей англо-нормандец.

«Вот так их, дураков, и надо объегоривать. Керосинчику запустили в ногу жеребцу — и семьсот целковых в кармане», мысленно торжествовал Яшка.

По пути им встретился шумный поезд из нескольких фаэтонов. На одном из них, на облучке, спиной к лошадям, сидел помещик Френип и дирижировал хором цыган, облепивших, как саранча, фаэтоны. Цыгане пели, звенели бубнами, а Френин кричал:

— Ай-ляй-ляй, ля-ля-ляй… Веселей, черти!

Завидев Яшку, Френин приказал кучеру остановиться и крикнул:

— Сосед, Яков Загорулькин?

— Он самый, — улыбнулся Яшка, а про себя с недоброжелательством подумал: «Вот они, прожигалы!»

— Голубчик! — воскликнул Френин. — Да какого же вы лешего ко мне не приезжаете? Сегодня ко мне, обязательно!

Яшке польстило, что наконец-то его пригласил родовитый помещик, но он уклончиво ответил:

— Очень благодарен, дорогой сосед. Рад бы, да не могу — дела.

— К черту дела! Сегодня ко мне — и никаких разговоров. Иначе… иначе я пришлю к вам свою дочь, и она вам задаст!

«Нашел чем пугать», — подумал Яшка и, немного поколебавшись, согласился:

— Хорошо, сосед, приеду попозже.

— Вот так и надо отвечать Френину… Пошел! Эй, цыганы!

Ай-ляй-ляй, ля-ля-ляй, — запел Френин, и шумный поезд покатился по степной дороге.

Вечером Яшка на англо-нормандце въехал в ворота старинной помещичьей усадьбы. На просторном дворе стояли кабриолеты, фаэтоны, беговые дрожки. Яшку охватила робость, и он хотел было повернуть обратно, но конюх уже взял из рук повод.

Легко спрыгнув с седла, Яшка направился к белым колоннам, за которыми виднелся ряд ярко освещенных окон.

Поднялся на веранду и остановился. Перед ним стояла молодая женщина в черном шелковом платье и смотрела ему прямо в лицо большими смеющимися глазами.

— Яков Загорулькин? — спросила она и протянула руку. — Я угадала?

— Да. — Яшка поцеловал руку, как его учила Оксана, и успел заметить, что у молодой Френиной тонкие, длинные пальцы, а на безымянном — большой бриллиант.

— А я дочь Френина, по мужу Ветрова, Вера Михайловна.

Яшка молча поклонился, не зная, что делать дальше.

— А почему. вы… не во фраке? — вдруг спросила Вера Михайловна.

— А у меня его нет, — просто ответил Яшка. — В степи еще я буду ходить во фраке! Мне сеять надо, Вера Михайловна.

— Вот это мне нравится!

Ветрова ввела Яшку в зал.

В зале было многолюдно и шумно. Посредине, на паркетном полу, танцевала молодая цыганка и отчаянно звенела бубном, а другие цыгане и цыганки подпевали и играли на гитарах. Гости сидели полукругом, а Френин вертелся среди цыган и дирижировал. Заметив Яшку, он громко сказал:

— Стойте!.. Господа, прошу любить и жаловать — начинающий Крез и сосед наш, — и тотчас скомандовал — Давай!