Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
Запутавшись в мокрых, тяжелых полах плащ-накидки, он поскользнулся и чуть не упал. С досады плюнул. Поправил сползшую набок фуражку, пошел дальше. По сапогам хлестали стебли травы, накидка цеплялась за какие-то невидимые колючки, с неба иногда капало так, будто кто-то неожиданно тряхнул над головой мокрую ветку дерева.
Что делает сейчас Валентина? Глупый вопрос! Конечно, спит — скоро уже начнет светать. Спит и ни о чем не думает. Можно только позавидовать: теплая, чистая постель, уют, тишина, лишь за окном мокрый ветер раскачивает и раскачивает фонарь.
Валентина… Валюша… Ему даже почудился запах ее волос, почудилось живое тепло ее рук, сияние синих глаз. Как хорошо, что у него и Валентины, кажется, все налаживается, медленно, трудно, но налаживается. Иначе было бы очень плохо.
Прямо перед ним возник темный, неясный силуэт человеческой фигуры в фуражке, в плащ-накидке.
— Бойченко?
— Я, товарищ старший лейтенант.
— Ты чего?
— Покурить отошел. — Командир взвода пыхнул своей трубочкой. Красноватый отблеск осветил его мокрые рыжие усики, искорками сверкнул в глазах. — Что дальше, не знаете?
— Это начальство знает, — засмеялся Кравцов. — Дадут команду — выполним. Как у тебя?
— Порядок, товарищ старший лейтенант.
— Щеглов?
— Пока хорошо. — Бойченко поднял голову, посмотрел на небо. — Опять гроза, видно, будет. Прямо как назло.
Кравцов тоже посмотрел на небо:
— Пожалуй, будет. Так что еще помокнем.
— Помокнем…
— Вы за Щегловым присматривайте, а то выкинет какой-нибудь номер.
— Не думаю, товарищ старший лейтенант. За ним сейчас весь расчет в оба смотрит.
— Знаете, как Ясный говорит? Доверяя, проверяй. Усвоили?
— Усвоил, — опять пыхнул трубочкой Бойченко. Опять красный отблеск осветил его усики, и Кравцову показалось, что Бойченко улыбнулся. Но не насмешливо, не иронически, а совсем по-другому, добродушно и светло.
— Будут немые пуски — постарайтесь засекать время.
— Постараюсь, товарищ старший лейтенант.
— Ну… все.
Неожиданный и резкий в окутавшей землю сырой предрассветной мгле, над позицией взметнулся вой сирены. Кравцов, собравшийся было прикурить, выпрямился:
— Что ж, по местам!
— Есть!
Бойченко сунул свою трубочку в карман, подобрал полы плащ-накидки и, скользя, побежал к установкам своего взвода.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
1Часы пробили половину одиннадцатого. «Пора за дело!» Сев к столу, Лагутин выдвинул ящик, достал свои папки, раскрыл одну из них — уже написанное. На чем он вчера закончил? Кажется, выход из окружения. Да, подготовка к выходу из окружения. Тяжелораненых решили оставить на хуторе, что стоял среди заболоченных перелесков, в стороне от главной дороги на Смоленск. Ночью обсудили обстановку, а на рассвете послали двоих в разведку. Разведчики прошли до перекрестка проселочных дорог и, вернувшись часа через три, доложили: впереди пока чисто. Только по магистральному шоссе на Смоленск прошла какая-то немецкая моторизованная часть — колонна бронетранспортеров и мотоциклов.
Батальонный комиссар Терентьев, заменивший убитого командира полка, — выбритый, при всех орденах (за Халхин-Гол и за финскую), при медали «XX лет РККА» — он не снимал их с первого дня войны, — минут двадцать сидел над картой с начальником штаба, определяя маршрут. Потом — двинулись. Знамя полка вручили политруку Соколову — секретарю комсомольского бюро, приставили к нему охрану, выслали головной, тыловой и боковые дозоры — и двинулись…
Сентябрь сорок первого… Двадцать четыре года назад. Золотая осень. Паутина между деревьев в лесу, роса на траве, шорох опавшей листвы под ногами. А ночью — зарево. По всему горизонту, со всех сторон.
О чем он тогда думал? Выстоять! Не пасть духом, выжить — и опять в бой. Нет, он не верил, что все уже кончено, что враг непобедим. В это не верил никто. Он был убежден, что наступят другие, совсем другие дни. Говорили тогда мало. Шли, прислушиваясь, всматриваясь в даль и вперед. И много думали. Били тевтонцев, били Карла, били Наполеона (а ведь он дошел-таки до Москвы!), били Антанту, белогвардейщину… Так неужели же Гитлер со своей кровавой сворой непобедим? Н-нет, это отступление, окружение, все эти неудачи — дело временное. Надо прийти в себя, собраться с силами, развернуться, мобилизовать все. И не пасть духом, не потерять веры в победу. Несмотря ни на что, не потерять веры в победу!..
Федор Сергеевич видел сейчас прошлое так зримо и так явственно, словно случилось чудо и он вернулся в те далекие-далекие годы. Он чувствовал запах шинельного сукна и бинтов, запах ружейного масла, тех немногих патронов, что оставались у каждого из них… Люди шли, зная и веря, что надо идти, шли неделю, другую и только в начале октября сквозь шелест холодного дождя по облетающей листве леса услышали впереди глухое громыханье фронта…
В авторучке кончились чернила. Федор Сергеевич глазами поискал на столе флакон, потом вспомнил, что вчера сам поставил его в книжный шкаф, на нижнюю полку. Неохотно поднялся, прошел к шкафу, распахнул дверцу.
Небрежно, наспех сложенная газета упала откуда-то сверху к его ногам. Он наклонился поднять. Газета развернулась. «Красная звезда». Вчерашняя. Как она сюда попала? Он ее искал, думал, не принесли, а она здесь. Чушь какая-то! Кому нужно было засовывать сюда свежую газету?
Он понял все, когда взглянул на последнюю страницу. Небольшая