Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
Антонина Петровна сидела в большой комнате на диване, казалось к чему-то прислушиваясь, и когда он вошел с чайником и чашками на прямоугольном пластмассовом подносе, поднялась навстречу, помогла расставить посуду.
— Тревога? — спросила она, не садясь.
Лагутин ответил сдержанно и неопределенно:
— Кажется.
— Я почему-то вспомнила Володю. Скорей бы он возвращался!
— Ему, по-моему, еще месяца три?
— Да, до конца года. — Антонина Петровна села, посмотрела мужу прямо в глаза: — А почему вдруг тревога, Федя?
— В любой воинской части это обычная вещь. Особенно — осенью. Проверки, инспекция…
— Хотя, конечно…
Маленькая, седая, милая! Почти тридцать пять лет она жила в постоянной тревоге — с тех пор, как стала его женой. Тревожилась и — ждала, ждала, ждала, всегда готовая к самому худшему. И в первые годы его службы, и во время Халхин-Гола, и потом — начиная с двадцать второго июня сорок первого… И вот даже теперь, хотя он уже давно не служит. Какая же нелегкая должность у офицерских жен! И у тех, чьи мужья в запасе. Чтоб они провалились — все эти НАТО, СЕАТО, СЕНТО и все прочие блоки и группировки, все эти «ястребы», «коршуны», реваншисты!..
— Тоня, может быть, ты зайдешь к Вале, — как-то не очень решительно сказал Федор Сергеевич. — Она одна… Пригласи ее чай пить.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
1Хлесткий тревожный топот ног по скользким дорожкам, глухие, неразборчивые голоса, резкие команды. Кое-где во тьме — желтый свет замаскированных фар, тяжкий храп тягачей.
Майор Ясный, прикрыв руку полой отяжелевшей от воды плащ-накидки, посмотрел на часы. Стрелки светились плохо, но он все-таки сумел их разглядеть. Время еще есть, дивизион, пожалуй, уложится раньше срока. Установки уже переведены в походное положение, антенны демонтированы. Сейчас — он почувствовал это по времени — сматывают силовые кабели, свертывают все линии проводной связи.
Вводная, данная поверяющими штаба округа, была не из легких: перебросить дивизион на новую позицию в горах, там развернуться и приготовиться к отражению массированного налета авиации «противника».
«А Никанорычев-то! Поздоровался и только как-то странно улыбнулся — не то обиженно, не то виновато, не поймешь. Надо объяснить ему…»
Он отошел в сторону, сразу запутавшись в мокрой, цепкой траве, — мимо с зачехленной ракетой на полуприцепе прополз тягач, за ним еще один. Между машинами мелькнула приземистая фигура в плащ-накидке — капитан Базь. Подошел прямо по лужам, остановился, козырнул, коротко доложил:
— Товарищ майор! Колонна вытягивается.
— Вытягивайте и начинайте движение. Я встречу вас у Чардайского прохода. Как техническое обеспечение?
— Все в порядке.
— Стартовики дров не нарубили?
— У стартовиков идеально, товарищ майор.
— Ладно. Двигай.
— Есть!
Базь круто повернулся и, подобрав полы плащ-накидки, опять напрямик по лужам побежал в голову колонны.
Подождав, пока машины тронутся, командир дивизиона пошел к своему газику. Там ждал его Никанорычев, приехавший вместе с комиссией штаба округа.
Дверца газика была открыта. Никанорычев, сидевший рядом с шофером, включив маленькую лампочку на приборном щитке, записывал что-то себе в блокнот. Увидев подошедшего Ясного, коротко спросил:
— Во сколько дивизион начал движение?
— Точно по приказу.
— Прелестно!
— Заводи, Бондарев, — сказал Ясный шоферу. — Пора ехать.
Никанорычев уступил ему место впереди, неуклюже перебрался на заднее сиденье, но молча, не сказав ни слова.
Машина тронулась. По брезентовому тенту, не переставая, барабанил дождь. Жидкий желтоватый свет замаскированных фар расплывчато поблескивал на мокром асфальте, потом уперся в бетонную колонну ворот около КПП. Пополз вверх полосатый шлагбаум, лениво отдала честь нахохленная фигура часового в плащ-палатке.
— К Чардайскому проходу, — приказал Ясный.
— Понятно, товарищ майор, — не поворачивая головы, отозвался водитель.
Начинать разговор с Никанорычевым первым Ясный не хотел. Если нужно, пусть начинает сам: ведь он наверняка считает себя обиженным из-за той истории с предупреждением о внезапной проверке. Кроме того, он подполковник, старший по званию, проверяющий, представитель вышестоящего штаба. Дружба дружбой, а служба службой. Недаром так говорится.
Правда, тогда в разговоре с полковником, на другой день после служебного совещания, Ясный не назвал фамилии того, от кого он узнал о предстоящей проверке. «Зачем я буду подводить человека, он же просто, по-дружески…» Но командир полка сам назвал эту фамилию: «Никанорычев?» Солгать Ясный не мог — не умел. Молча кивнул головой, потом попросил: «Может быть, не стоит его впутывать, товарищ полковник?» — «Стоит! Оч-чень даже стоит. Пусть поменьше болтает!» Ну и, конечно, Никанорычеву дали нагоняй. И когда он появился сегодня в дивизионе, Ясный сразу решил, как надлежит себя с ним вести — корректно, официально, ровно, особенно на людях. Правда, были минуты, когда ему хотелось подойти к нему, хлопнуть по плечу, просто сказать: «Слушай, Сергей, не обижайся… Я тебе сейчас расскажу, и ты поймешь». Но он сдерживал себя и успокаивал: такая возможность еще представится — учения, по всему, будут длиться долго.
— Догоняем, — сказал вдруг шофер, движением головы показывая направо и вперед.
Ясный присмотрелся. Перед газиком в мутной, влажной тьме, исхлестанной дождем, рубиновыми звездочками переливались стоп-огни тяжело идущих машин.
— Надо обогнать.
— Понятно, товарищ майор. Как раз время. Дальше дорога узкая, не обгонишь.
Разбрызгивая колесами жидкую грязь, газик взял чуть влево, минуту спустя уже догнал замыкавшую колонну техническую летучку и пошел по обочине дальше.
Никанорычев молчал. Ясный поминутно посматривал направо. Дивизион шел тяжело, на небольшой скорости. Густо, басовито выли натруженные моторы. Мокрые машины, чуть посвечивая перед собой замаскированными фарами, точно выдерживали положенную дистанцию.
Обогнали один тягач, второй, третий… Где-то