Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

В дверь постучали, когда он уже надел фуражку. «Кто еще там?» Громко и недовольно крикнул:

— Да! Заходите.

— Разрешите, товарищ майор? — слишком подчеркнуто вытянулся на пороге Щеглов.

— Да.

«Видно, каяться пришел».

Замполит вернулся к столу, сел, устало кивнул солдату:

— Садитесь.

«Никаких вопросов, пусть сам все выкладывает», — решил он, разглядывая присевшего на край стула Щеглова. По-прежнему аккуратный проборчик, косо подбритые виски, начищенные до глянца ботинки. «Симпатичный парень. За собой следит. Да только с одной стороны». Все, казалось, было в этом солдате, как и раньше. Но от взгляда Долгушина не ускользнуло и кое-что новое в его облике: потускневшие, не такие наглые глаза, не такая, как прежде, самоуверенность. И еще одно: Щеглов был явно удивлен и обескуражен его молчанием. «Видно, думал, что я начну сам спрашивать. Нет, выскажись первый!»

— По личному делу я к вам, товарищ майор, — неуверенно начал Щеглов.

— По личному, значит? Давай говори. Извини, что я на «ты».

— Пожалуйста, товарищ майор. Вы же старше.

— Старше, точно. Лет на двадцать. В отцы тебе гожусь. Ну… слушаю.

— Меня обсуждать на комсомольском собрании собираются.

Долгушин молча кивнул: знаю, знаю, что дальше?

— Зачеты на классность я пересдам. Честно говорю. Подготовлюсь и пересдам.

— Да тебя ж не за это хотят обсуждать, Геннадий Александрович.

— Я предполагаю, конечно… Так это ж со всяким может быть.

— Водку в увольнении пил, — неторопливо продолжил Долгушин. — Был такой прискорбный случай. Операцию на тренировке умышленно не выполнил, на батарею наплевал… Все, кажется, или нет?

Щеглов поднял глаза:

— От нервов, товарищ майор. Нервы у меня…

— А у твоих товарищей тоже нервы.

— Я ж признаю… И слово могу дать. Честно признаю, товарищ майор. Поверьте.

— Эх, Щеглов, Щеглов! Слово ты уже раз десять давал. Знаешь, что Козьма Прутков сказал? «Единожды солгавши, кто тебе поверит?» Вот ведь какая штука!

— А может, товарищ майор, можно отменить, а?

— Что отменить? — поднял свои выгоревшие брови Долгушин.

— Собрание.

— Э-э! Во-первых, я не имею права. А во-вторых, если бы даже и имел такое право, все равно не отменил бы. Обидел товарищей — отвечай перед ними.

— Понятно, — Щеглов вздохнул. — Ну что ж, раз такое дело… Письмо они не собираются писать?

— Какое письмо?

— Домой. Отцу.

— Уж этого я не знаю. А вы боитесь, что напишут?

Щеглов пожал плечами:

— Почему боюсь? Просто…

Долгушин, глядя на него в упор, перебил:

— Просто стыдно будет перед отцом? Так или не так? Отец — герой войны, его портрет в музее, а сынок… Так или не так, я спрашиваю?

— Правда, это мой отец.

— А думаете, я не знал?

Геночка опять пожал плечами, на этот раз молча.

— Только мне одно не понятно, — продолжал Долгушин. — Зачем ты скрывал это?

— Стыдно было, товарищ майор.

Щеглов сидел, глядя на свои ботинки, опустив плечи. Кажется, это было сказано искренне — таким тоном он говорил впервые. «Коллектив! — подумал замполит. — В одиночку ты можешь с таким голубчиком ох как долго биться… А возьмется коллектив…»

— Приятно слышать.

— Кому приятно, а кому…

— Приятно, Щеглов, потому, что, если у человека начинает говорить совесть, значит, он не пропащий…

— А дурной?

— Точно. Дурной. Но не пропащий. Ты, к примеру, тоже дурной.

— Но не пропащий?

— По-моему, нет.

Долгушин закурил, пододвинул папиросы Щеглову, но тот не взял.

— Открою тебе один секрет, Щеглов, — сказал замполит. — Когда мы готовились музей открывать, хотели твоему отцу послать приглашение. А потом раздумали.

— П-почему? Из-за меня?

— Угадал. Но мы его обязательно пригласим.

— Когда?

— Когда тебе не придется перед ним краснеть.

— Ясно, товарищ майор.

— Ну а что касается собрания, то я тут ничем не могу помочь. Придется тебе попопеть. Виноват — отвечай. Это закон. Понял?