На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Вопросы есть к докладчику?

— Почему по предмету Антона Петровича так много двоек?

Это спросила Анна Ильинична Григорьева. Худощавая, с тугим узлом черных волос на затылке, она скорее походила на студентку старшего курса, чем на преподавателя, за спиной которого уже больше десяти лет работы в техникуме.

— Видите ли, Анна Ильинична, — помявшись, сказал Нефедов, — я сейчас не берусь ответить на этот вопрос… В прениях выясним.

Коробочкин поднял на своего заместителя удивленные глаза, а Волков заерзал на стуле, покачивая головой. Лицо его красноречиво говорило: «И чего крутишь? Ведь договорились на оперативке?»

— Есть еще вопросы?.. Нет?.. Перерыв десять минут.

Антон Петрович с Серегиным вышли в коридор, закурили.

— Теперь, Антон Петрович, выбирай: или отмалчиваться, или отбиваться. От этого многое зависит.

— Не пойму. От кого это я должен отбиваться? На меня никто не нападает.

— Нападут. Поверь, моему горькому опыту, — криво усмехнулся Серегин. — Раз Кузьма Федорович упомянул — дело ясное. Атакуют тебя.

— А ты? Тебя ведь тоже помянули.

— С меня взятки гладки. Они знают, что я не теленок. В ответ могу так тяпнуть, что надолго запомнится… Да и махнули на меня рукой. Для них я человек пропащий. Пьем-с, а горбатого, как говорится, могила исправит… Ты — другое дело. Тебя еще пощупать надо.

В прениях долгое время никто не хотел выступать. Тщетно взывал Коробочкин:

— Ну, кто смелый, товарищи?.. Неужели говорить не о чем?

— Позвольте, Федор Петрович, — спросил, наконец, Шипунов, одергивая китель и приглаживая оттопыривающиеся клапаны грудных карманов.

— Слово предоставляется Федору Алексеевичу.

— Товарищи! — вкрадчиво начал Шипунов, виновато поглядывая на преподавателей. — Вопрос сегодня серьезный и обходить его молчанием нельзя. Экзамены скоро и, как сказал Кузьма Федорович, мы должны иметь соответствующую успеваемость. А как добиться ее? Опять же Кузьма Федорович зачитал нам соответствующую инструкцию…

— Если не остановят, до утра воду решетом черпать будет, — проворчал Серегин.

Говорил Шипунов долго, с упоением. Так ведут себя на току косачи. Для них ведь тоже ничего не существует, кроме их собственной песни.

— Конкретно, Федор Алексеевич, что вы хотите сказать? — нетерпеливо перебил его Нефедов, поглядывая на часы. — Мне кажется, Федор Петрович, регламент надо выдерживать.

Волков словно ждал момента, когда замолчит и сядет Шипунов, и как только это произошло, он энергичным жестом засунул в карман блокнот, провел ладонью по розоватой лысине и решительно начал:

— Накануне такого ответственного момента, каким являются экзамены, мы не можем отделываться молчанием или общими фразами, как Федор Алексеевич. Конечно, изрядная доля вины за его выступление падает на Кузьму Федоровича. Не так он должен был поставить вопрос, не так! Наш техникум, товарищи, за последние годы добился решительного перелома в постановке физкультурной работы…

— Этот вышел на сверхдлинную дистанцию. Марафонец! — снова подал реплику Серегин. — Вздремни, Антон Петрович. Когда дойдет до дела, я разбужу.

О физкультуре Волков говорил минут десять. Он перечислил не только те призывы, которые завоевали спортсмены техникума, но и те, которые могли быть получены, если бы ему хоть немного помогли. Даже постороннему человеку после его выступления стало бы ясно, что успехи в этой области достигнуты благодаря лично ему, Волкову, что если бы не помехи со стороны учебной части, то они могли быть, да и были бы значительно больше. И вдруг — сразу, без перехода:

— У товарища Некрасова шестнадцать двоек. Это значит, Антон Петрович не понял, недооценил задач, поставленных перед нами. Нет плохих учеников. Есть плохие учителя. Это аксиома! Шестнадцать двоек — ваша недоработка, Антон Петрович, ваша! Цифры красноречиво говорят: материал вы даете недоходчиво, формально, без любовного подхода к делу. Помните историю с Грибковым? Чемпиону техникума по лыжам вы поставили двойку!

— Некрасов у него зачет не по лыжам принимал, — бросил с места преподаватель физики Юрий Павлович Каплин.

— И майки чемпиона тогда на Грибкове не было, — подхватил Серегин.

Многие засмеялись. Улыбнулись даже Кузьма Федорович и Анна Ильинична.

— Федор Петрович! Прошу призвать собрание к порядку! — воскликнул Волков, переждал, пока не восстановится тишина, и продолжал: — Дело, конечно, не в том, что Грибков чемпион… А вот почему у него по другим предметам нет двоек?

— Выскользнул он у меня, как угорь. Вылез на тройку, — словно про себя сказал Серегин.

— А Петр Васильевич Некрасов, Антропов? — не унимался Волков. — По всем предметам отличники, их бы только поддерживать! Разве это не странно? Антон Петрович должен был учесть такую ситуацию.

— У Антропова четверка, — тихо сказал Антон Петрович. Он немного растерялся и никак не мог собрать разбежавшиеся мысли и сказал первые слова, подвернувшиеся на язык.

— Антропову я двойку поставил, — вмешался Серегин. — Несколько раз звал его на консультацию, особо приглашал, а он не приходил. Не целоваться же мне с ним, если он по другим предметам отличник, а у меня ни в зуб ногой?

— Выбирайте выражения, Валентин Валентинович, — поморщился Коробочкин.

— Я уже кончил.

— Я тоже закругляюсь, товарищи, — поспешил сказать Волков. — В заключение напоминаю: тот преподаватель, у которого двойки — бракодел!

Желающих выступать больше не оказалось, и Коробочкин спросил:

— Может быть, вы, Антон Петрович, нам объясните причину появления такого большого количества двоек?

Антон Петрович медленно поднялся, машинально привычным жестом пригладил волосы и сказал, барабаня тонкими пальцами по столу:

— Тут надо говорить не о причине, а о причинах… Все их вскрыть я сейчас не берусь. Не готовился, — Антон Петрович говорил медленно, тихо, но его слушали внимательно. Анна Ильинична ободряюще смотрела на него сквозь стекла очков своими ласковыми глазами; Кузьма Федорович повернулся всем корпусом и, виновато улыбаясь и сдвинув брови, тоже смотрел на него. Это была немая поддержка.

— Говори смело. Чуть что, я тоже выступлю, — прошептал сзади Серегин.

— Конечно, моя вина тут есть, — продолжал Антон Петрович. — Я, видимо, что-то не продумал… Мне Петр Васильевич Некрасов сегодня уже подсказал о наглядности…

— Вот это правильно! — воскликнул Волков. — Самокритично!

Серегин пожал плечами и отвернулся. Нахмурился Нефедов.

— Я мог привлечь для уроков больше наглядных пособий, сделать их, так сказать, ощутимыми, но не додумался до этого… Тут, бесспорно, моя вина.