Михаил Соколов - Искры

— Против чего и кого?

— Да вот хотя бы против этих лентяев и лежебоков, всех этих Обломовых с дворянскими гербами, против дикости и отсталости нашего хозяйства.

— О, вы слишком радикальны, Яков Нефедович! — рассмеялся Овсянников. — Этак вы и до государя императора доберетесь.

— Я — не знаю, а другие доберутся, если царь сам не догадается кое-что переделать.

Овсянникова начинал занимать этот разговор. До сих пор Яшка не высказывал своих мыслей, а Овсянников тем более не имел намерения откровенничать перед преуспевающим помещиком. И он, стараясь подзадорить Яшку, сказал:

— Это не дело царя — догадываться, что кому нужно, а тех, кто вздумал бы ему «напомнить» об этом, неминуемо ждет Сибирь.

— Дураков ждет, а умных минует, — не задумываясь, возразил Яшка.

— То есть?

— То есть, если «напоминать» поодиночке, — пояснил он.

— А-а, — ухмыльнулся Овсянников. — Разумеется, «гуртом и батька бить легче», как говорят. Одни мужики, если взбунтуются, сколько переполоху наделают. А если еще и пролетариат со своей мозолистой рукой к ним присоедините#… Так я понял вас?

— Не совсем, — задумчиво проговорил Яшка. — Мужик мимоходом может задеть и меня, а это мне не может нравиться. Впрочем, своей земли у меня нет…

«Что, под этим соусом не кушаешь, господин помещик? — мысленно позлорадствовал Овсянников. — Понятно, куда ты гнешь».

А Яшка подумал: «Не на того напал, господин учитель, я тебя вижу насквозь».

— Давайте продолжать, Яков Нефедович, — снова учительским тоном заговорил Овсянников. — Итак, прошлый раз, — поглаживая шевелюру и закрыв глаза, вспоминал он, — я остановился на том, как объясняет явления природы и общественной жизни немецкая идеалистическая философия…

Яшка досадливо поморщился: «Ну, сядет теперь на свою философию, а она нужна мне, как корове седло».

— Господин Овсянников, — серьезно обратился он к своему учителю, — вот вы уже объяснили мне и рабовладельческий строй Рима, и феодальный строй, и капиталистический в разных странах. Все по тем книгам, что вы изучали. А свое мнение вы имеете, ну, скажем, о нынешнем строе в России?

Овсянников был озадачен. Видимо, он неосторожно говорил с Яшкой, но что ему ответить? Ведь Загорулькин — крупный коннозаводчик, и одного его слова властям достаточно, чтобы он, Овсянников, оказался за решеткой. Но Яшка поставил вопрос в упор, и увильнуть от ответа — значило бы струсить. «А черт, он хочет поймать меня на том, что я трус? Ну, уж дудки!» — с досадой подумал Овсянников и твердо ответил:

— Да, Яков Нефедович, я имею свою точку зрения на существующий порядок вещей и, если вам это интересно, могу изложить ее. Я знаю, что нахожусь не в охранке…

— К этому учреждению я никакого отношения не имею.

— Тем лучше… Так вот: я считаю, что самодержавный строй должен рухнуть, — вернее, он будет низвергнут насильственным путем. И низвергнут он будет силами всего общества, в первую очередь крестьян, как главной и наиболее многочисленной социальной группы России. На месте самодержавия должно стать революционное правительство с министрами из народа, вся земля должна быть передана тому, кто ее обрабатывает, — крестьянам, а фабрики и заводы — рабочим. Частные банки, железные дороги должны стать народной собственностью. Свобода должна быть гарантирована законом для всех, и все должны иметь равные права. Это — цель. Средства — народная революция… Такова моя точка зрения. Вы удовлетворены?

Яшка задумался над словами Овсянникова, ища в них то, что его интересовало. «Свобода и равные права для всех — подходящее дело… Землю крестьянам? Гм… У меня ее нет, но может быть. Об этом надо подумать… Фабрики рабочим? Мне нет до них никакого дела… Банки народу? Мне все равно, где получать кредит, лишь бы деньги давали… Министры из народа? Согласен, но не из всякого народа… Долой самодержавие? Гм… вовсе долой — это риск, но поприжать хвост дворянам и царю, их радетелю, не мешало бы», — рассуждал он и, решив, что все, о чем говорит Овсянников, не так страшно, ответил:

— Удовлетворен. Люблю людей прямых. Ну и думаю, что в этом вашем народном государстве такие люди, как Штольц в том романе, будут не на последнем местей А вот царя скидывать насовсем — это, пожалуй, преждевременно.

— Скажите, — спросил Овсянников, — если бы народ свергнул царя и избрал вас в правительство, на чью сторону вы бы встали?

— Я приветствовал бы народ, — улыбнулся Яшка.

— А если бы мужик захотел отобрать все земли и помещичьи имения?

— Я встал бы на сторону царя.

— Значит, да здравствует все, что мне выгодно?

— Конечно. Все, что полезно деловым людям, хорошо. А откуда оно идет, это полезное, не все ли мне равно?

Овсянников подошел к столу и, взяв из коробки папиросу, невольно задержал взгляд на портрете Оксаны. Яшка перехватил этот взгляд и сочувственно сказал:

— Вы зря думаете, что она порвала с вами из-за меня. Со мной она играет точно так же, как играла и с вами, Виталий Алексеевич. Она никому не хочет принадлежать, но хочет, чтобы все мы принадлежали ей, как игрушки. Когда-нибудь она доиграется…

Овсянников не ожидал такой откровенности, а про себя подумал: «Прямой и смелый. И именно с таким ты и „доиграешься“, Ксани. Этот помещик из Кундрючевки прав».

Яшке не хотелось заниматься уроком, а у Овсянникова пропала охота беседовать, и, простившись, он вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как вошел Андрей и передал письмо от Алены. Яшка разорвал конверт, пробежал глазами письмо и нахмурил брови. Алена описывала свою жизнь в мрачных красках и просила его приехать на хутор. «Начинается», — подумал Яшка и с укором сказал Андрею:

— Зря ты упустил такую девку, сестру мою.

Алена нравилась Андрею, но он равнодушно ответил:

— Теперь уже поздно толковать об этом. Они состоят в законном браке.

— Дурак! Деньги — вот закон, — Яшка подумал и более спокойно продолжал — Я еще не знаю, что там у них вышло, но может случиться, что Алену я заберу к себе. Запомни это на всякий случай. Да, — сказал Яшка, как бы вспомнив. — У Чернопятова есть мельница, она заложена и перезаложена. Попробуй перехватить ее.

Андрею лестно было, что хозяин хочет сделать его своим зятем. Это означало, что он, Андрей, бывший хуторской парень, бедняк, может стать совладельцем все более растущего хозяйства коннозаводчика. И он с готовностью ответил:

— Хорошо, буду ждать… А мельницу я куплю. Скуплю векселя Чернопятова.

— Молодец. Действуй решительно.

Вечером Яшка написал письмо Оксане в Петербург. Письмо было полно жалоб на одиночество, на судьбу, а в конце его Яшка прямо спрашивал, готова ли Оксана соединить свою жизнь с его жизнью и когда это произойдет. Писал он с ошибками, под горячую руку и не особенно заботился о слоге.

Дней через десять он получил ответ. Оксана писала на розовой бумаге:

«Дорогой Яков! Выходить замуж я не намерена, по крайней мере в ближайшее время. Пока трудись над собой и больше, больше читай книг. Стыдно, ты все еще пишешь с ошибками».

Яшка дальше читать не стал и разорвал письмо в клочья. Потом ударил фотокарточку Оксаны о стол так, что стекло брызгами разлетелось по комнате, и зашагал из угла в угол, заложив руки назад и опустив голову. Надоело, ох, как надоело ему слушать эти упреки и наставления!.. «Да-а. Значит, вышел просчет. Игру надо кончать. Кончать со всеми». Взяв карточку, он хотел изорвать и ее, но остановился, подумал и небрежно бросил в ящик стола. А через час он мчался в имение Френина, к вернувшейся на днях помещице Ветровой.

Ехал он на санках, укутавшись тулупом, и только глаза его, как два агата, сверкали из-под шапки, будто что выискивали в степи. «Все они одинаковые, бабы, — думал он, — Ни чувств, ни честности, — ничего не ценят. Так не все ли равно, честно я буду поступать с ними или нет?»

Под санями скрипел снег, вихрем летел из-под копыт лошадей, осыпал Яшку с ног до головы, но он все смотрел в щелку между воротником тулупа и шапкой, наблюдая, как лошади покрывались пеной, и чувствуя запах их пота.

Дорогу перебежала лисица. Яшка оживился, с сожалением прищелкнул языком и долго следил за лисой, которая, то и дело останавливаясь, неторопливо удалялась по снежной равнине и наконец исчезла в сумеречных степных далях.

Яшка вздохнул. Спустя каких-нибудь полчаса он чертом пронесся улицей маленькой деревушки с невзрачными домиками и въехал на взмыленных лошадях в раскрытые ворота барской усадьбы.

Чургин наладил работу нового кружка в Югоринске, снабдил кружковцев литературой и вернулся к себе в Александровен. Дома его ожидали приятные вести. Варя сообщила, что его назначают помощником штейгера на руднике Акционерного общества, а Стародуб уже присылал за ним мальчика. Чургин только улыбался и ничего не говорил.