Михаил Соколов - Искры

«За народ… за святое дело…» — мысленно повторил Леон и сел на старую деревянную кровать.

Лампа горела тускло и начинала мигать. Степан подошел к ней, встряхнул и, убедившись, что в ней нет керосина, сказал:

— Гасу нет, так что придется ложиться спать. Ты как, спать будешь или посидишь? А то я могу каганец засветить, все ж таки при свете оно веселее думается.

— Сделай каганец, — попросил Леон, — буду читать.

Степан вышел в первую половину и скоро вернулся с блюдечком в руке, на котором лежала в постном масле тряпочка и горела неровным, слабым пламенем. Поставив блюдечко на стол, Степан спросил:

— Зять Илья Гаврилович не Думал приехать? Очень желательно мне поговорить с ним по душам.

Леон ожидал Чургина. Ольга вызвала его телеграммой. Но ему не хотелось говорить об этом Степану.

— Не знаю, вряд ли ему известно про наши дела, — вяло Проговорил он. Достав из-под подушки брошюру, он сел за стол и придвинул к себе блюдечко с огоньком.

Степан, выйдя на свою половину, пожал плечами: «Совсем затравили парня; не знает, за какое дело и приниматься. Какое оно чтение при таком свете? А делает же вид, будто на душе у него и нет ничего муторного. Эх, судьба!..»

Когда Степан вышел, Леон извлек из-под кровати чемодан Луки Матвеича и открыл его. В чемодане были стопки газет, брошюры, книги. Леон взял одну, прочитал: «К. Маркс. Капитал. Том первый» — и, перелистав ее, качнул головой. — «Толстая очень, не одолею», — подумал и положил книгу на место. Потом вынул из пачки тоненькую, четко написанную кем-то от руки брошюру, взглянул на заголовок. «Кредо», — произнес он вслух и вспомнил разговоры об этом документе экономистов на кружке. «А почитаю-ка я, что тут написано, в книжонке этой», — решил он и, присев к столу, взял карандаш и бумагу и стал читать.

«…Существование цехового и мануфактурного периода на Западе наложило резкий след на всю последующую историю, в особенности на историю социал-демократии. Необходимость для буржуазии завоевать свободные формы, стремление освободиться от сковывающих производство цеховых регламентаций, сделали ее, буржуазию, революционным элементом…»

Леон остановился, подумал немного и почесал карандашом висок: «Мудреное что-то… „Мануфактурный период“, „свободные формы“, „регламентации“… Ничего не поймешь». И стал читать дальше:

«Можно прямо сказать, что конституции 1848 года были завоеваны буржуазией и мелким мещанством, артизанами…»

Леон досадливо заерзал на стуле, опять почесал карандашом висок, продолжая смотреть на черные строчки. Наконец он сказал вслух:

— Мещанством, артизанами завоеваны конституции. Гм…

А народ? Рабочий класс где? И какие это такие революционеры-артизаны?.. Чепуха какая-то! — Леону хотелось бросить брошюру обратно в чемодан, но он все же заставил себя читать.

Долго он просидел за столом, читая, думая, повторяя прочитанное, но перед ним мелькали чужие, непонятные слова: «артизаны», «регламентации», — «амебовидный», «узкокорпоративный», «примитивный», и он наконец швырнул брошюру на стол так, что каганец едва не погас.

— И как у них язык не поломается от такой чертовщины! Ну, как все одно мусор мелькает перед глазами, — сердито проговорил он и бросил брошюру в чемодан.

Взяв первую попавшуюся книгу, он снова сел к каганцу, взглянул на название. «Задачи русских социал-демократов. Женева, 1898», прочел он и раскрыл книгу.

«Вторая половина 90-х годов характеризуется замечательным оживлением в постановке и разрешении русских революционных вопросов…»

— Вот это другое дело. Это я читал, это Ленин пишет, — обрадованно сказал он и, нетерпеливо поворочавшись на стуле, прочитал:

«…Практическая деятельность социал-демократов ставит себе, как известно, задачей руководить классовой борьбой пролетариата и организовать эту борьбу в ее обоих проявлениях: социалистическом (борьба против класса капиталистов, стремящаяся к разрушению классового строя и организации социалистического общества) и демократическом (борьба против абсолютизма, стремящаяся к завоеванию в России политической свободы и демократизации политического и общественного строя России)».

Леон торопливо извлек «Кредо» из чемодана, положил перед собой рядом с книгой и стал искать глазами строки, которые, как ему показалось, противоречат Ленину. И вскоре он прочитал в «Кредо»:

«…Невозможный политический гнет заставит много говорить о нем и именно на этом вопросе сосредоточивать внимание, но никогда не заставит он практически действовать…»

— Чепуху несете, — возразил он авторам «Кредо». — Товарищ Ленин ясно говорит: социал-демократы должны как раз действовать и призывать рабочих на политическую борьбу.

Он опять склонился над столом и стал читать «Протест». Долго он читал и наконец нашел:

«…отсутствие свободы или стеснение политических прав пролетариата всегда ведет к необходимости выдвинуть политическую борьбу на первый план». На первый план — политическая борьба! Ясно и понятно, — убежденно заключил он. И глаза его загорелись горделивым огоньком.

Вскоре Леон увидел в «Кредо» подчеркнутые слова: «Отсутствие у каждого русского гражданина политического чувства и чутья не может, очевидно, быть искуплено разговорами о политике или воззваниями к несуществующей силе».

— Так. Это у меня, значит, нет политического чутья. А выселение из хутора? А плетки казачьи, а расчет с шахты, какое чутье дают? — рассуждал Леон вслух. — И несуществующая сила — это мы, пять тысяч рабочих? А кто завод остановил? На кого казаков пустили? На трубы и станы, что ли?.. Да-а… Не знаете вы рабочих, господа писаки, и пошли вы к черту со своими наставлениями.

Леон хотел порвать брошюру, но остановил себя. Потом высыпал из чемодана все, что в нем было, обложился брошюрами, газетами, журналами и стал разбирать их, стоя возле стола.

Каганец мерцал тусклым красноватым пламенем, и комната наполнилась причудливыми тенями.

Леон поправил лежавшую в масле на блюдце тряпочку. Она вспыхнула ярким пламенем и отбросила на стену огромную, прямую тень Леона.

На другой день Ткаченко опять пришел к Леону, на этот раз с Чургиным и незнакомым человеком в пенсне, которого Чургин назвал представителем губернского Центра Поляковым.

Поляков по профессии был юристом и сразу повел расспросы об обстоятельствах ареста Луки Матвеича, о том, кто знает его на заводе и где он находился во время стачки.

— Будем добиваться освобождения. Во всяком случае, есть смысл попытаться, — заключил он и стал расспрашивать о полицейском начальстве.

Ткаченко рассказал ему все, что знал об этом, и Поляков тотчас же ушел с ним, условившись с Чургиным о встрече на квартире у Кулагина, бухгалтера главной конторы завода.

Чургин остался ночевать у Степана, и Леон почувствовал себя как дома.

— Как там Варя, сын? Батя к вам не приезжал? — начал расспрашивать он зятя.

— Варя — ничего, и сын Никита бегает… А бати не было. Да ему теперь некогда — план расширения хозяйства, наверно, составляет, — шутил Чургин. — Он тебя в помощники приглашал, мне Варя говорила?

— Приглашал. Мне везет на помощника, — усмехнулся Леон. — Батя приглашал, Яшка звал, недостает, чтобы тесть еще позвал в приймы. Алена уже говорила: не надо было, дескать, уезжать с хутора.

— Рано или поздно она должна была так сказать. За тобой казаки приезжали. Алена здорово их отчитала.

— Опять были?

Чургин рассказал об обыске и заметил:

— Это хорошо, что Алена такая бойкая, а вот гордиться тем, кто ее брат, ей не следует… Впрочем, давай поговорим о делах. Рассказывай все по порядку, — предложил он и, закурив папиросу, положил портсигар перед Леоном.

В хате было тепло. Слышалось, как в другой половине Степан спрашивает у сына: «Ну, а почему бывает то день, то ночь?»

Чургин снял суконный пиджак, оправил сатиновую рубашку и, пригладив волосы, сел на потемневший табурет.

Леон говорил торопливо, словно боялся, что им помешают, но Чургин слушал и не переспрашивал. Скрестив руки на груди и пуская дым от папиросы под потолок, он смотрел в одну точку, и лицо его было спокойно. Казалось, ничто его не волновало, и он сам знал все отлично и лишь проверял Леона: понимает ли он значение событий на заводе, и научили ли они его чему-нибудь. Но Леон никаких заключений не делал, а только с возмущением перечислял то, что видел.

— Необузданный ты, брат, все еще слишком горячий и делаешь непростительные ошибки. Ты стрелял в Галина? — неожиданно спросил Чургин.

— Я.

— Зря. Это большая ошибка. Это Овсянникову подстать, а не социал-демократам. Мы осуждаем такие акты индивидуального террора. Разве убийством отдельных личностей можно изменить существующий порядок? Разве можно чего-нибудь добиться, когда один стреляет, а все ничего не делают? Нельзя! Надо подымать всех рабочих. И не только против Галиных и Сухановых, а против всего существующего строя. Настоящие революционеры должны спокойно продумывать все и уметь делать выводы.