Михаил Соколов - Искры

Лука Матвеич, подумав, сказал:

— Интересуется, значит? Так. Тогда пусть Демьян идет на явочную, а я отправлюсь туда же.

…На рассвете, немного вздремнув, Лука Матвеич собрался в Югоринск. Жена обняла его и, как всегда тая тревогу, предупредила:

— Ты поосторожней там и хорошенько смотри в дороге.

— Ничего, я стреляный воробей, — пошутил Лука Матвеич. — Ну, пожелай мне удачи. В Югоринске случилось что-то очень большое, чувствую это. — Он обнял жену, потрепал ее за сухонькое плечо и вышел.

Леон ждал Чургина и недоумевал: «Не понимаю: стачка же у нас! Почему же Илья не едет?» Решив, что пора идти на заседание стачечного комитета к Ткаченко, куда велел собраться всем Ряшин, он стал одеваться.

— Ты опять уходишь? — спросила Алена.

— Ухожу, Алена. Большие дела у нас начинаются, интересно, чем все кончится…

В больших красивых глаза Алены отразилась тревога.

— А тебя не арестуют, Лева?

— Не арестуют, я теперь тоже не лыком шит, — уверенно ответил Леон.

В калитку негромко постучали. Леон пошел было открывать, но вдруг остановился и сказал Алене:

— Если полиция — ты меня не видала и не знаешь, где я.

Выйдя во двор, он спросил:

— Кто там?

В ответ послышался знакомый голос Луки Матвеича, и Леон с радостью поспешил открыть запертую на задвижку дверь.

— Дорогой Лука… — начал он и осекся.

Лука Матвеич вошел и тут же попенял ему:

— Я знаю, что у тебя хороший голос, зачем же кричать?

— Забыл, никак не привыкну.

— Пора привыкать, Леонтий.

Леон представил Алене гостя:

— Учитель мой и вообще учитель.

Лука Матвеич ласково посмотрел на Алену, пожал ее мягкую руку и подумал: «Ничего дивчина, подходящая будет пара, но ревнивая, кажется, даже на меня смотрит диковато. Бережет от чужих людей».

— Невелик флигелек, — заговорил он, раздеваясь, — но для двоих, как говорится, рай и в шалаше. Так ведь, Алена Нефедовна?

— Почти что так, — согласилась Алена и в уме отметила: «Учитель, по всему видать. Из образованных. Мягкий, кажется, добрый человек. Откуда Лева знает его?»

— Ну, что у вас новенького? — присаживаясь к столу, как дома, спросил Лука Матвеич.

— Бунт у нас, — ответила Алена.

— Да ну-у? Бунт? — тоном крайнего удивления проговорил Лука Матвеич и попросил Алену: — Дай мне, дочка, стаканчик чайку, если есть.

Леон сделал знак, что надо торопиться, но Лука Матвеич не спеша продолжал:

— Кто же и против кого взбунтовался, интересно?

— Рабочие против хозяев, — отвечала Алена.

— Рабочие против хозяев. Это хорошо они сделали. И много рабочих?

— Весь завод.

— Весь завод! Ну, это уже совсем замечательно.

Алена, готовя чай, искоса посматривала то на Луку Матвеича, то на Леона и недоумевала: «Что тут хорошего, не понимаю».

Лука Матвеич обратился к Леону:

— Расскажи, Леонтий, как это случилось. Стачечный комитет есть? Стачка возникла сама собой, конечно? Что Иван Павлович думает по этому поводу?.. Впрочем, сейчас у меня мало времени, после поговорим. Вот погреюсь чайком и пойду. Да и Алену можно перепугать нашими разговорами.

Алена в уме повторила: «Стачка… Комитет… Ничего не пойму», — а вслух сказала:

— Я не дюже пугливая… не знаю, как вас по батюшке.

— О, это хорошо, дочка. Могу сказать даже, что ты мне такая нравишься. А по батюшке меня величают Матвеич, Лука Матвеич.

Леон, наливая чай, покачал головой и восхищенно подумал: «Какие они с Ильей… Ведь знает, что случилось, затем и приехал, а по лицу — поди, узнай, что у него на уме».

Но Лука Матвеич торопился. Побыв у Леона ровно двадцать минут, он встал:

— Ну, проводи меня, Леонтий. Дело тут небольшое у меня к одному человеку. — А когда вышли за поселок, коротко сказал — Теперь говори все.

Лука Матвеич дорогой успел расспросить Леона о событиях на заводе. На квартире у Ткаченко они застали Ряшина, Александрова, Вихряя и ЕрНолаича.

Увидав Ермолаича, Леон спросил:

— А вы зачем бегали с дедом Струковым к дому директора?

— За умом, — ответил Ермолаич и, подняв рубашку, оголил спину. На ней от плеч до поясницы краснел кровавый след казачьей нагайки.

Лука Матвеич покачал головой:

— Вы тоже дрались с казаками?

— Нет, — ответил Ермолаич. — Лавренева хотел поднять, когда его есаул сбил, ну и… полоснули, дьяволы.

— Сколько арестовали?

— Человек двадцать, а остальные разбежались… Чурбачова только что забрали.

Ряшин, сидя за столом, что-то писал на листке бумаги. В стороне, на скамейке, опершись руками на колени, с низко опущенной головой, сидел Александров. Ему казалось, что казаки приедут и за ним, что, — быть может, они уже приехали и допрашивают жену. Он так задумался, что и не заметил вошедших. Леон подошел к нему:

— Об чем зажурился, Александрыч?

— О Сибири, — не отрываясь от бумаги, сказал Ряшин.

Леон удивленно посмотрел на Александрова, на которого он больше всех надеялся, и с сердцем проговорил:

— Ну и черт с ней, с Сибирью! Всех не пересажают.

Александров поднял голову, попросил закурить. Все знали, что он не курит, но никто не удивился его просьбе, и каждый с готовностью предложил свой кисет.

— Молодой, а уже в наставники метит, — усмехнулся Александров, неумело сворачивая цыгарку. — Не беспокойся, Александров не из трусливых и Сибири не испугается. Сибирь тоже русская земля.

Пришла Ольга и сообщила, что полчаса назад полиция арестовала кочегара, который давал тревожный гудок.

Вихряй нахмурился. Кочегаров взбунтовал он, и вот уже у одного из них семья осталась без хлеба.

Лука Матвеич сел за стол, достал трубку. Набивая ее табаком, спросил:

— Какие цехи продолжают работать?

— Литейный, кирпичный и одна доменная печь из трех, — ответил Ряшин.

— И шахтенки заводские, — добавил Ткаченко.

— Сколько в тех цехах рабочих?

— Больше тысячи. Да теперь их вряд ли остановишь. Аресты испугали народ.

— Надо остановить, — спокойно возразил Лука Матвеич. — В железнодорожных мастерских знают о забастовке?

— Думаю, что знают.

— О нас теперь весь город знает, — с гордостью сказал Ткаченко.

— Это хорошо, но надо послать в мастерские, на другие предприятия к стачечникам… Сколько у вас членов комитета? Как это вы собрались заседать, а не расставили дежурных, когда в поселке казаки, не установили пароль? — недовольно заметил Лука Матвеич и послал Ермолаича с Ольгой на улицу.

Ряшину не понравилось вмешательство Луки Матвеича в дела стачечного комитета. Оставив составление требований к директору завода, он пригласил всех сесть поближе к столу и сказал:

— Я советую прежде всего избрать председателя комитета, а затем обсудить план наших действий.

— Ты и будь председателем. Чего опять выбирать, раз в цехе выбирали? — подал голос Александров.

Никто против этого не возразил, и тогда Ряшин открыл заседание и рассказал о том, что, по его мнению, нужно делать стачечному комитету.

— Цехи, конечно, желательно остановить, — сказал он в заключение, — хотя теперь это будет трудновато сделать и может быть истолковано как насилие. Надо обратиться ко всем рабочим с воззванием, разъяснить причины нашей стачки и заявить, что поступок Лавренева является ошибочным и что рабочие не собираются прибегать к мерам насилия.

Лука Матвеич пыхнул дымом, вынул трубку изо рта и спокойно спросил:

— То есть, вы рекомендуете откреститься от товарищей, как от «насильников»?

— Просто заявить, что наша борьба ничего общего не имеет с действиями Лавренева. А вообще, как товарища, мне его жалко.

— Но в обращении надо ясно сказать, о какой борьбе идет речь!

— Об экономической пока что. Подрастем немного — примемся и за политическую, — невозмутимо ответил Ряшин.

— Это вы, конечно, вычитали в «Рабочей мысли»? — Лука Матвеич положил трубку на стол, встал и, пригладив усы, обратился к членам комитета: — Разрешите, товарищи, сказать несколько слов и мне, как представителю губернского центра партии.

Ряшин растерялся. Он знал, что Цыбуля, наряду с экономическими, обязательно выдвинет политические требования, а это не входило в его расчеты.

— Хотя стачечный комитет есть организация не политическая и не партийная, но… пожалуйста, — быстро нашелся он.

И Лука Матвеич заговорил о том, что надо делать, чтобы стачка удалась.

После заседания стачечного комитета Лука Матвеич попросил Леона и Ольгу помочь ему перенести два больших чемодана, спрятанных в старой шахте.