Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Это зрелище заставило меня на некоторое время замереть в размышлениях о моей непреодолимой тяге к изменам, которая в другие, менее скорбные моменты представлялась лишь естественной формой жизнелюбия. Я уже явно была для этого старовата. Здесь, на замусоренной обочине, я чувствовала себя удовлетворенной и мечтала о простой жизни без или за пределами секса. Чего бы я только не достигла, будь мои мысли свободными! Но часом позже, в миле от Амбара, я наткнулась на лежащую поперек дороги дубовую ветку. Молодой местный фермер помог мне ее убрать, и когда я поблагодарила его и отправилась дальше, мне померещилось, как мы с ним... Ничего серьезного, но достаточно, чтобы на несколько минут повлиять на ясность рассудка.

Шоколадные конфеты и прочее предназначались для завтрашнего вечера. Вся эта суета вокруг моего пятьдесят четвертого дня рождения принесла мне меньше хлопот, чем могла бы. Мои обязанности сводились к минимуму. Привезти еду и сервировать стол должны были сотрудники кейтеринговой фирмы, а позаботиться о винах обещал сам Фрэнсис. Мне оставалось только расставить цветы, устроить друзьям прогулку по осеннему саду, а позже угостить их конфетами. Еще месяц-полтора назад я узнала, что Фрэнсис пишет мне в подарок поэму и хочет прочесть ее вслух за ужином. Не могу сказать, что я ждала этого с нетерпением, — скорее, покорилась неизбежному. Он показал мне пергамент, на котором собирался записать окончательную версию. Сейчас я уже не помню, откуда мне стало известно, что он намерен уничтожить все черновики и предварительные заметки. К той поре я успела привыкнуть к его чудачествам.

Моя беззаботность или равнодушие распространялись и в других направлениях. На следующий день, когда Гарри приехал в усадьбу вместе с Джейн, ни его, ни меня ничуть не смущало наше вчерашнее свидание. Мы выработали иммунитет к своим рутинным предательствам, и то, что Фрэнсис щедро угощает джином с тоником своего зятя, который наставляет ему рога, больше не казалось трагическим или хотя бы интересным. С годами чувство вины притупилось почти до полной незаметности. Если бы я задумалась об этом, то вспомнила бы, что за время существования нашего союза у меня было двое любовников, а у Фрэнсиса — не меньше дюжины любовниц, причем некоторых он успел забыть. Объявить наши отношения свободными выглядело бы для нас банальностью или ретроградством. Ложь подтверждала значительность. Мы шли на риск, обманывая друг друга, а стало быть, ценили наш брак достаточно высоко.

О приеме, посвященном моему дню рождения, писало столько людей, которых там не было, что приводить мелкие подробности, еще не стершиеся из моей памяти, как будто слегка неловко. Я словно забираюсь в чужой дом, чтобы вернуть украденное. Стояла чудная погода, необыкновенно теплая для октября. Менеджер и официантка из кейтеринговой фирмы прибыли пораньше и взялись за работу, наша обычная компания приехала с подарками, и Фрэнсис оделил всех аперитивом из большого термоса. Я, наверное, повела кого-то из гостей в сад, чтобы полюбоваться поздними розами. Не помню, о чем мы говорили в саду или позже, в доме. Скорее всего, о российской аннексии Крыма — Фрэнсис зациклился на этом событии и изучил его во всех деталях. Если мы не поможем Украине выгнать русских, кипел он, Европа очень скоро столкнется с новой и крайне жестокой главой в своей истории. Остальные присутствующие, вероятно, считали, что он преувеличивает, но не хотели вступать в дискуссию. Фрэнсис был упрям как баран и имел в своем распоряжении факты, которые никто не мог оспорить. К тому же они приехали отдыхать, а не препираться. Я переключила общее внимание обратно на розы. Слава богу, вскоре Фрэнсис повел Криса смотреть самоходную газонокосилку, которая требовала починки.

После захода солнца сразу похолодало, и мы уселись вокруг камина. Наверное, Фрэнсис заговорил об изменении климата с такой горячностью потому, что ему не давало покоя предстоящее выступление. Даже по его меркам он был чересчур агрессивен. Все наши друзья уже слышали, как он распространяется на эту тему, но ничто не могло его остановить. Мне хотелось дать ему хорошего пинка. От смущения все пили больше обычного. Особенно Гарри — он выглядел нездоровым, и казалось, что ему не терпится уехать. Он пил вино, как пиво. Потом, задним числом, я даже порадовалась, что мы все так напились. Внимание и память пострадали, и очень кстати. Я не помню даже, какие блюда нам подавали и как они были приготовлены, хотя знаю, что мы никогда больше не прибегали к услугам этой фирмы. Но я помню речь Гарри перед чтением поэмы. Он говорил без бумажки и откровенно перегнул палку, так что вышло что-то вроде пародийно-экстравагантного подражания поэтическому стилю Фрэнсиса. Примерно так же он вел себя в Шелдонском театре, когда представлял звезду публике. Иногда я ловила его взгляд и видела в нем пьяное ликование. Он продолжал громоздить комплименты, пока у Фрэнсиса не иссякло терпение и он не велел ему заткнуться.

*

Огибая стол, чтобы начать свое выступление у камина, мой муж нетвердо держался на ногах. Ему не сразу удалось развязать свиток пергамента. Задумать такой китч — это было совершенно не в его духе. Я приподнялась со стула, готовая прийти на помощь, но он покачал головой. Потом он не мог найти очки. Они оказались под салфеткой рядом с его прибором. Их передали ему, и он стал читать. Чтобы включить восприятие, мне понадобилось некоторое время. Думаю, речь Гарри настроила меня на сатирический лад. В первом буколическом сонете воспевался ландшафт, очень похожий на окрестности Амбара. Сонет кончился, и едва я собралась встать, чтобы поблагодарить автора, как он начал другой, чья первая строчка повторяла последнюю предыдущего. Я более или менее представляла себе форму венка сонетов — той самой короны. Птицы, бабочки, полевые цветы и гребенчатый тритон прошествовали перед нами, словно по дороге на Ноев ковчег. Я вспомнила, как Фрэнсис, к моему удивлению, снимал с полок мои старые полевые справочники и определители.

Фрэнсис и (насколько я поняла) я с упоением гуляем по восхитительным сельским просторам. Вот мы у реки, где он опускает руку в прозрачную воду, достает затаившуюся на каменистом дне большеголовую рыбку, бычка-подкаменщика, показывает ее мне, а затем бережно возвращает обратно. Так невероятно, что я чуть не рассмеялась вслух. В третьем сонете появляется еще один персонаж — фермер, подумала я, или старозаветный крестьянин. Но нет. Эта личность более эфемерна и даже не смертна. Это символ, а потом, в четвертом сонете — один из младших богов, большой, бородатый и добродушный, как Фальстаф или Отец Темза из нашего фольклора. Мы видим его глазами этих Фрэнсиса и Вивиен.

Я огляделась. Половина гостей сидела с закрытыми глазами — похоже, они почти заснули. К тому моменту, когда официантка позвала нас к столу, мы осушили пять бутылок вина — я заметила это, уходя от камина. Каждый из нас выпил еще по два или даже три бокала довольно крепкой смеси джина с тоником. Если Фрэнсис намерен выложить нам полный набор из пятнадцати сонетов, никто из нас не одолеет всю дистанцию. Возможно, нас ждет только джон-донновская семерка. В таком случае к концу кто-нибудь из нас еще не успеет отключиться и сможет растолкать остальных.

Я тоже позволила своим мыслям разбрестись. У меня не было сомнений в том, что поэма прекрасна. Я оценила ее богатый, чистый, емкий язык. Сейчас нам представляли великолепную картину купания героев в реке. На восьмом или девятом сонете Фальстаф появился вновь. Это своего рода