Что мы можем знать - Иэн Макьюэн
Сообщила я ей и о принятом мною решении — эксцентричном, чтобы не сказать нелепом. К моему облегчению, она его одобрила. «Мы с тобой имеем право чудить, — заявила она. — Боюсь, мы уже достигли этого возраста!» Это началось два года назад, когда я снова размышляла, как мне поступить с прахом Перси. Развеять его в Хедингтоне было бы неправильно, в северном Оксфорде тоже. Я склонялась к тому, чтобы выбрать место на одном из наших пеших маршрутов — возможно, на берегу реки Ивенлоуд, где мы часто видели зимородков. Потом я подумала о самом Амбаре — в саду, рядом с маслодельней. Перси пришел бы в восхищение от этой укромной долины с речкой. Так почему бы ему не упокоиться там? Он это заслужил. Фрэнсис был бы против, что добавляло моему выбору привлекательности. Отсюда у меня родилась другая мысль, уже совсем шальная: а не отправить ли копию скрипки Гварнери в будущее, приложив к ней краткие сведения о ее создателе, мечтавшем, чтобы этот инструмент когда-нибудь достался истинному ценителю, скрипачу-виртуозу?
Когда я изложила свои смутные фантазии в телефонном разговоре с Питером, он немедленно заинтересовался, поскольку обожал своего дядю. Мы принялись обсуждать «письма в будущее» — тему, популярную в ту пору среди учителей и учеников начальных школ. Физик по профессии, Питер тут же рассказал мне о спутниках «Вояджер», один из которых через много лет вышел за пределы Солнечной системы, неся на себе золотую пластинку с записями музыки и голосов, собранных по всей планете. Моя идея со скрипкой страшно увлекла Питера. Я сказала, что в нем проснулся азартный одиннадцатилетний подросток. Это его позабавило, но не охладило, и не успела я глазом моргнуть, как он уже связался с Бодлианкой по поводу методов консервации. Как раз тогда я задумалась о дальнейшей судьбе этих мемуаров. Рискованно оставлять их «Тернбуллс» или любому другому издателю вместе с тридцатилетним запретом на огласку. Когда я исчезну и придут новые редакторы, любопытство победит обещания, данные забытой всеми пожилой леди. То же самое может произойти и в Бодлианке, когда там сменится нынешнее руководство. Уж очень большой интерес вызывает фигура Фрэнсиса Бланди — во всяком случае, у литературоведов. Я могла бы отдать рукопись какой-нибудь юридической фирме, но слишком хорошо помню историю с завещанием Томаса Харди. Он хотел быть похороненным в сельской глуши, в могиле его дорогой Эммы. Но когда он умер, ему рассекли грудь, чтобы отправить сердце к ней в Стинсфорд, а прах отвезли в Вестминстерское аббатство. Наверное, с возрастом у меня стал портиться характер — мне ведь почти шестьдесят, — но я не доверяю никому.
В таком случае, подумала я, почему бы не добавить эти листы к скрипке Перси? Закопаю их поглубже, и будь что будет. Если их найдут до моей смерти, я приму все последствия. Может быть, даже вздохну с облегчением. Это была всего лишь очередная фантазия, но после того как я сказала о ней Питеру, от меня больше ничего не зависело. Он приехал в Гленуиг погостить на несколько дней. Его аргументы звучали так убедительно, что я сдалась. Уезжая, он взял с собой прах и скрипку. Я сообщила ему размеры бумаги, которой пользуюсь, и приблизительную толщину рукописи, но, разумеется, не выдала ее содержания.
Порой мне кажется, что вся эта затея с капсулой для потомков — ужасная глупость. Какая-то старомодная мальчишечья игра. Остров Сокровищ! Есть в этом и оттенок печали. Слишком поздно я сообразила, что уже делала это раньше, давным-давно, в тот дождливый июньский день, когда отправилась вместе с Рейчел и своими соседками по дому в Спа-Филдс хоронить голубого плюшевого медвежонка Дианы. Вторые похороны имеют шанс оказаться более удачными. Как бы то ни было, давать задний ход поздно. Джеральдина Смайз, доброжелательная специалистка по консервации из Бодлианки, уже связывалась со мной несколько раз и сказала, что ее отдел приветствует мой замысел и готов оказать посильную помощь. Благодаря ей мне доставили из бумажного комбината в Раскоме стопу особой бумаги, изготовленной вручную на основе хлопка.
Когда закончу и отредактирую свои записи, распечатаю их. На обеих сторонах, пожалуйста, сказал Питер, и с одинарным интервалом. Мне объяснили, что эта хлопковая бумага переживет любой ее современный эквивалент, поскольку целлюлоза из древесной пульпы быстро разрушается. Теперь, зайдя уже так далеко и приняв неизбежное, я обдумываю наши планы с удовольствием. Джейн отвезет меня на станцию Лохайлорт, откуда я доберусь местным поездом до Форт-Уильяма, там пересяду на ночной до Юстонского вокзала, и с Паддингтонского приеду в Оксфорд. Заведующий Бодлианкой, многоуважаемый и милейший Ричард Овенден, будет поджидать меня у себя в кабинете с сэндвичами и бокалом вина. Без увлеченной беседы о Шотландии не обойдется. Я возвращу ему двенадцать моих дневников, которые отправятся обратно в архив Бланди. После этого он пригласит к нам Джеральдину Смайз, и я отдам ей свою рукопись для проведения консервационных процедур. Она спросила меня по телефону, надолго ли я предполагаю оставить свои предметы в земле. Возможно, лет на тридцать, ответила я. Для пущей надежности она остановила выбор на бескислородном хранении. Мои предметы, пояснила она, будут помещены в герметичный контейнер. Воздух из него откачают, чтобы сделать среду непригодной для обитания любых живых организмов. Внешний контейнер заполнят силикагелем, чтобы создать нужный микроклимат и обеспечить стабильно низкую влажность.
На прошлой неделе Питер раздобыл герметичный ящик из нержавеющей стали, который он привезет в библиотеку на следующий день после моего приезда. Там его тоже начинят химикалиями. Когда все будет готово и ящик запаян, мы с ним сядем в его машину и поедем в усадьбу. Те, кто сейчас снимает Амбар, уже предупреждены об окончании срока аренды — как и положено, за полгода, — и там никого не будет. Я запишу точные координаты маслодельни и как-нибудь зашифрую их в дневнике, который станет моим последним. Пока я буду водить риэлтора по Амбару с маслодельней, Питер выроет яму. Если риэлтор спросит, скажу, что мы хороним своего шпица, прямиком из холодильника. Когда Питер закопает яму, мы развеем над землей прах, а затем проведем там еще некоторое время, вспоминая, за что мы так любили покойного. Я прочту утешительное стихотворение Джеймса Фентона, где он призывает живых дружить с мертвыми[60]. Тайник быстро зарастет — крапива обожает перекопанную землю, — и вскоре у нашей усадьбы появятся новые владельцы. Часть выручки пойдет на новую гончарную печь для Джейн, а остального вместе с нерегулярными роялти Фрэнсиса хватит, чтобы с лихвой обеспечить нас обеих до конца жизни. Мне нравится перебирать в уме все эти намерения каждый вечер, когда я ложусь в постель. Это помогает уснуть.
*
Время и расстояние затуманили в моей памяти череду событий после Аморгоса, когда наступила пора кардинальных сдвигов и перемен. Только благодаря дневникам я вспомнила, что очистила хедингтонский дом от ненужных вещей, по большей части своих, и выставила его на продажу. У меня не было денег на ремонт, а просить у Фрэнсиса не хотелось. Критические замечания потенциальных покупателей я воспринимала как личную обиду. Сад запущен, сарай Перси закрывает первому этажу дневной свет, отопительная система изношена, лестница слишком крутая. Я сбавила цену. Примерно тогда же университет предложил мне вернуться на работу, но я отказалась. Теперь меня манила другая жизнь. Полный сочувствия к несчастной вдове, мой колледж организовал мне подработку. Я стала вести поэзию семнадцатого века по понедельникам и викторианский роман по четвергам. Амбар оказался не настолько готовым, как считал Фрэнсис. Возникли проблемы с канализацией