В долине бабочек - Александр Валерьевич Телёсов

– Положите оружие на землю, отойдите от него, встаньте на колени и заложите руки за голову.

– Где эта сука Шарлотта! – Эйно все никак не мог успокоиться.

– Я повторяю… – Айтекин еще раз озвучил приказ. И говорил так жестко и так громко, что его слова повлияли на преступника.

Происходящего далее мы не видели, так как сидели за машиной, но, судя по звукам, после непродолжительной потасовки на Эйно надели наручники. Мы с Шарлоттой осторожно выглянули из убежища. Двое полицейских подняли стрелка с земли и поволокли в машину, низко наклонив его голову к земле, так чтобы он нас не видел.

– Шарлотта Эванс, вы не убийца, но вам придется проследовать со мной, чтобы дать показания в полицейском участке. Вам, – обратился инспектор ко мне, – тоже.

– Синан, без усов тебе лучше, – вполголоса сказала Шарлотта.

Только тут я обратила внимание на то, что лохматая гусеница, до этого обитавшая над верхней губой инспектора Айтекина, и правда исчезла.

– В машину! – скомандовал он, и мы уселись на заднее сиденье, как я потом поняла, его личного автомобиля.

Дорогой дневник, моя мать часто любит говорить, что люди не меняются, но я вот задумалась сегодня с утра – а так ли это? И мне почему-то кажется, что это заблуждение или даже глупость. Человек меняется каждый год и даже, наверное, каждый день. Между мной прежней и нынешней – разница шириной с Босфор. Я в нашей семье – самое яркое подтверждение того, что мать ошибается. Мне даже захотелось ей позвонить и рассказать, что произошло в моей жизни, какие события одно за другим изменяют меня и закаляют, но затем я вспомнила, что все мною сказанное будет экстраполировано на эзотерику, и мне расхотелось. Мать моя глупая, предсказуемая и негибкая. Все, что нельзя рассмотреть с точки зрения сверхъестественного, ею отметается. Родную дочь, то есть меня, она, вместо того чтобы любить, решила смиренно принимать в угоду словам шаманки, словно я нечто неизбежное, данное свыше как наказание. Может, мама, конечно, таким образом маскировала начисто отсутствующий у нее материнский инстинкт, но я думаю, что, если бы она дала нашим отношениям шанс, мы смогли бы стать дружной семьей. Не буду скрывать, я иногда страдала от ее отношения, ревновала ее ко всем этим гадалкам, нумерологам и астрологам. Подарки на их дни рождения она начинала выбирать за полгода, а про мой вспоминала в лучшем случае накануне, ну или делала вид, что вспоминала. Лучшим решением в моей жизни было принять ее отношение ко мне и не ждать от матери душевной теплоты. С тех пор я не раз хвалила себя за то, что перестала ждать проявления заботы, потому что еще тогда поняла, что можно проводить жизнь в обиде и страданиях, но если забить и расслабиться, все пойдет гораздо приятнее.

У меня не было привычки звонить матери по поводу и без повода, высылать ей фотографии из путешествий, делиться новостями, жаловаться. Она тоже не обременяла меня информацией о своей жизни. Быть хорошей матерью, наверное, вообще непросто, даже такая заботливая женщина, как Шарлотта, которая сделала все для своей дочери, в итоге с ней не общалась, хотя не скрою – повод был весьма существенный. Мне на Шарлотту обижаться было не за что, и я решила: как бы ни сложились наши отношения в будущем, я всегда стану интересоваться ее делами и писать ей о своих.

После ночных допросов наш день начался достаточно поздно. Я проснулась в одиннадцать утра, тело болело от пробежки по ночному лесу. Обычно, когда я вставала с кровати, ко мне тут же прибегал Гектор и требовал поиграть с ним, но сегодня его не было. Вспомнив о собаке, я снова стала беспокоиться о ней. Я вышла в сад, надеясь увидеть Шарлотту, которая собирает апельсины для утреннего завтрака, но ее не было. В беседке тоже оказалось пусто, на столе валялись сухие листья – значит, она не завтракала. Я походила по саду, заглянула к себе, открыла и закрыла пустой холодильник. Очень хотелось есть, но кроме апельсинов еды не было. Я по-прежнему была бедна и питалась за счет моей подруги. Прошлая ночь далась нам очень нелегко, но надо отдать должное инспектору Айтекину – он не пытал нас долго, можно сказать, мы прошли все процедуры допроса экспресс-методом. Он задал максимум десять вопросов каждой и, когда стало понятно, что изложение событий у нас совпадает, решил отпустить. Мы поставили подписи под какими-то бумагами и на полицейской машине приехали домой. Шарлотта была ужасно подавлена. Перед тем как уйти к себе, она, не сказав ни слова, поцеловала меня в лоб. Я хотела было узнать, как связаться с хозяином кофейни, но подруга отмахнулась. Наверное, ей было действительно плохо.

Я снова вышла в сад. Надо было как-то узнать, что с Гектором. Идти в кофейню мне не хотелось, тогда я открыла гугл-карты, отыскала там адрес кафе и номер телефона. Мне ответила девушка. Я спросила, как мне поговорить с владельцем, имени которого, к своему стыду, я не помнила, и услышала, что он еще не появлялся на работе. «Попросите его перезвонить. Это по поводу собаки. Гектора», – сказала я в завершение разговора. Затем набрала Шарлотту, но она не ответила. Через час я стала волноваться, потому что она опять не сняла трубку. Тогда я решилась войти в дом, в котором – напомню, дорогой дневник, – все еще ни разу не была.

Дверь оказалась не заперта, я ее приоткрыла. В нос ударил запах чего-то испорченного. Зловоние подобного рода никак не ассоциировалось у меня с Шарлоттой, которая вечно благоухала самыми приятными ароматами. Пройдя по небольшому коридору, я вышла в гостиную и замерла: все вокруг напоминало большую помойку. Толстый слой пыли покрывал пол и мебель, цветы в углах комнаты завяли оттого, что их давно не поливали. Пока я шла на кухню, подошвы тапок прилипали к паркету, а там меня едва не стошнило: везде валялись объедки и очистки, посуда горой стояла и на