Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

В школе я усердно училась, получила стипендию, спаслась из дома, но осталась примерной ученицей, жертвующей на отдых далеко не каждый уикенд, сумела успокоиться перед финальными экзаменами и сдала их на отлично. Сняла домик в Кларкенуэлле вместе с тремя выпускницами медицинского колледжа и устроилась на работу в агентство недвижимости. Работа была скучная, но я быстро печатала, меня ценили и вскоре повысили: я стала получать комиссионные. Тогда только началось правление Тэтчер, в воздухе витала сумасшедшая жадность, и цены на жилье взлетели до небес. У меня был гибкий график. Соседки по дому пили не просыхая, и повсюду валялись розовые и голубые таблетки экстази, глотай не хочу. Мой диплом казался билетом на свободу, разрешением творить все что вздумается, и по причинам, которые я уже пыталась объяснить, у меня появилась череда ужасных бойфрендов. Тогда, а не в студенческие годы, и случился мой бунт. А за ним крах.

Через полгода я забеременела. Отец ребенка улизнул. Знай об этом мои родители, они настояли бы на аборте. Разумно, с учетом моих обстоятельств. Но из их уст я восприняла бы эти уговоры как очередной акт тирании, от которой бежала. В доме, где мы жили, была маленькая пустая комнатка рядом с моей, и Рейчел помогла мне убрать ее, отделать и превратить в детскую. Соседки тоже помогали. Моя сестра вела разумную жизнь, проходя подготовку на менеджера арабской авиакомпании. Она одолжила мне денег. Ребенок родился в середине декабря в больнице Святого Варфоломея — чудесная малютка, которую я назвала Дианой в честь мифической охотницы. Сияющие голубые глазки, светлые воздушные кудряшки. Все ее обожали, и мои подруги-медички сражались за право ее понянчить. Полгода я просидела дома и была счастлива. Теперь все вечеринки, по будням и выходным, устраивались у нас в Кларкенуэлле. Несколько раз по вечерам я выходила, оставляя дочь на попечении кого-нибудь из соседок. Однажды вечером приняла экстази. Я соскальзывала в прежнюю колею.

На той неделе у нас собралась компания больше обычной — человек тридцать. Часов в девять я вынесла Диану, и все девушки и некоторые парни поворковали над ней. Около полуночи я заглянула к ней и не увидела ничего плохого. Через два дня я собиралась выйти на работу с Дианой в коляске. Не помню, как все развивалось дальше. Видимо, повлияла праздничная атмосфера, но как бы то ни было, я страшно напилась. Примерно в полтретьего, когда я отправилась спать, музыка еще гремела. Рука не слушается, но напишу. Я забыла про Диану. Даже не зашла к ней в комнату. Сам факт ее существования не проник в мой одурманенный мозг. Я подло ее бросила. Сидела на кровати, развязывая шнурки, и следующее, что я помню, — уже десять утра, и я по-прежнему полностью одета. Спотыкаясь, с больной головой, я побрела к ней в комнату. Она лежала в кроватке на животе, личиком в луже рвоты.

При дознании коронер глубоко сочувствовал моей потере и старался не упоминать о моем пьянстве. В суде стыд жег меня еще сильнее. Нам повезло, что пресса не освещала наше дело, сказала Рейчел, но я не воспринимала таких категорий, как везение. Тишина спустилась, как туман, и изолировала меня от внешнего мира. Я оглохла. Вернее, я слышала обращенные ко мне слова, но не понимала их смысла. Я не двигалась, не ела и не говорила. Рейчел сходила на похороны вместо меня. Из дому я вышла только однажды, когда с ней и моими медичками отправилась в дальний уголок парка Спа-Филдс. Мы собирались выкопать садовым совком ямку и похоронить в ней голубого плюшевого мишку, которого Диана всегда обнимала во сне. В тот день все было против нас: лил дождь, дул холодный июньский ветер, а земля оказалась слишком твердой. Мы хотели почитать вслух стихи, но не смогли это выдержать. Меня раздавило горем, и в результате мишку принесли обратно. С тех пор я никогда не видела тех моих подруг и ничего о них не слышала. На следующее утро сестра увезла меня домой к родителям.

Она настояла на том, чтобы все им рассказать. В каждом их мягком слове мне слышался упрек. Находиться в фокусе их внимания было непривычно. Я вновь превратилась в угрюмого подростка и ненавидела домашних за всю их заботу, но они продолжали вести себя так же. Через полтора года я подала заявление в аспирантуру своего университета, и меня взяли работать над диссертацией. Это стоило больших денег, и сбережения моих деспотичных родителей сильно похудели. Я приняла это как должное и так и не поблагодарила их как следует. В другом веке я, возможно, ушла бы от мира и дала обет молчания. Оксфорд заменил мне монастырь. Все, с кем я училась раньше, разъехались, и я была этому рада. Новых друзей я не завела — жила одна, рылась в книгах и писала о поэзии и печальной судьбе блестящего Джона Клэра. Я знала, что не заслуживаю другого ребенка.

Примерно это я и рассказала вкратце Перси в то прекрасное утро ранним летом в нашем хедингтонском садике. Когда я закончила, он некоторое время молчал, за что я была ему благодарна. Одно неосторожное слово — и я тут же расплакалась бы. Перси выждал, затем испустил тяжелый вздох.

— Это ужасная, ужасная история. Ты была молода и ничего не соображала. Ты совершила худшую из возможных ошибок. Но нельзя корить себя за это всю оставшуюся жизнь. Ребенок может стать чудесным подарком для нас обоих. И искуплением. Но если ты не хочешь его по разным другим причинам — что ж, я приму любое твое решение.

Сказавши так, он обнял меня и поцеловал в макушку, а потом удалился к себе в мастерскую в нескольких шагах от нас. Я сидела, не в силах шелохнуться. Мои надежды оправдались сполна, и вряд ли я когда-нибудь любила его больше. Может быть, и правда пора иначе взглянуть на перспективу завести ребенка? На память мне вновь пришел крошечный мальчуган на перроне и бросившая его мать. Отвергая появление новой жизни, я становилась похожа на нее. Время выбирать. Я вышла из сада на дорожку, которая бежала по задам и выходила на бескрайнее унылое поле. Я гуляла примерно с час, затем повернула обратно, лавируя на дорожке между огромными лужами, которые, казалось, никогда не пересыхали. К тому моменту, когда я снова достигла нашего садика, выбор был сделан. Я не собиралась вламываться с этой ошеломительной новостью к Перси в мастерскую. Я решила подождать, пока он не придет в дом на ланч, а до тех пор еще раз просмотреть наброски к лекции. Но сосредоточиться было трудно. Меня били приступы возбуждения, а иногда охватывало чувство невесомости, и это мешало думать. Когда я раскрыла свой секрет, нечто темное словно отступило или уменьшилось, дав место зародышу надежды. Диана, но в другом облике.

По субботам Перси работал полдня. Он пришел домой, как обычно, около часа. По его довольному виду я поняла, что работа идет хорошо. Он остановился у стола, за которым я пыталась читать, и спросил, хочу ли я сэндвич. Сыр, помидор, салат и маринованный огурчик.

Я кивнула.

— Сейчас организуем!

— После нашего разговора я сходила погулять, — сказала я.

— И? — он уже направлялся к разделочному столу.

Мое сердце прибавило скорости, как бывало всегда, когда я готовилась обрадовать кого-то ценным подарком.

— Думаю, ты прав.

— Насчет? — сказал он спиной ко мне.

— Насчет того, что хватит себя корить.

Он положил на доску свежий хлеб и теперь доставал из ящика большой нож.

— И насчет искупления.

Тут он повернулся и снова подошел ко мне, с ножом в руке.

— Прости, дорогая. Ты о чем? — он произнес это мягко, словно утешая ребенка.

Я изумленно посмотрела на него. Иногда он забывался, блуждая мыслями в лабиринтах своего