Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин
Дивное создание было из Грузии — он понял это сразу, потому что немного понимал ее горный, горловой язык, который певица вольно смешивала с английским. Зимин был, наверное, единственным, кто вслушивался в смысл слов, потому что женщина эта чудная, заплетая зал в ажурные звуки музыки и своего пения, больше похожего на птичье, творила чудное, и зал понимал ее на каком-то другом, мистическом уровне. Пела она, конечно, о простом — о том, что каждый ждет в жизни, и казалась странной сказочной птицей, залетевшей ненадолго из джазового рая на грешную землю, пахнущую сладким запахом марихуаны.
Следующим утром он долго лежал и глядел на потолок, весь разукрашенный, словно торт, розоватой с золотом лепниной, не отвечал на тихие стуки в дверь — горничной хотелось побыстрее завершить утреннюю уборку. Пропустил завтрак. Не хотелось спускаться в ресторанную залу, переполненную стаей официантов в мешковатых, не по росту фраках, больше похожих из-за этого на переодетых цирковых клоунов. А еще там было множество едоков. Ей-богу, ему иногда казалось, что они и не поднимались никогда из-за стола, каким-то чудесным образом меняя утренние одежды на чопорные вечерние туалеты для ужина, — тут он вдруг понял, что есть, может, и не хочется, а вот кофе выпить не помешало бы.
Хороший у них варили кофе, редкий для английского заведения. Он вспомнил вкус напитка, но с места все же не двинулся, продолжая размышлять про вчерашнее путешествие по городу:
«За что же тот, кто живет наверху, отвалил так много счастья моим глазам и душе?»
Такое количество счастья в Москве точно было бы знаком перемен. А здесь, между Северным морем и Атлантическим океаном, оно лишь уравновесило обе половинки его души — взрослую и детскую.
Зимин ощутил, что напряжение, которое его мучило в последнее время, пропало и он словно возродился. Давно потерянную свежесть обнаружил еще вчера, когда прошагал почти весь центр Лондона, почти не отдыхая. Мало того — за весь день удовольствовался чашкой бульона с пирожком в сетевой забегаловке, но до позднего вечера не почувствовал себя голодным.
— Вот дела, а я над Петей смеялся, — вспомнил он, как старинный его приятель и доктор по совместительству, вручая ему лекарство, все объяснял, что будет обязательно и почему.
— Ты ведь помнишь мое место приватное?
— На даче?
— Я там недавно десять часов кряду писал статью и не присел ни разу. И даже кофе не пил.
— Ну и что? Бывает.
— Зяма! — Это его школьное прозвище Зимину не нравилось, но с другом он не спорил. — Ты слушай и пока не перебивай.
— Как скажешь.
— Первое. Наш организм производит яд, который включает механизм cтарения. И зовут его кислород.
— Док, это смешно.
— Да, но особый! Без него мы сможем жить сколько угодно.
— Угодно — это сколько?
— Да, ну тебя! Сто пятьдесят лет тебя не устроит?
— А что, можно больше?!
— Это средняя цифра. По отдельности — может, и двести, триста, не знаю.
— Петь, ты сказочник.
— А Мафусаил из Библии — это сказка? — завопил доктор. В этом состоянии он мог спокойно и в лоб дать. — До катастрофы, до потопа была другая экология — вот они и жили сколько хотели.
— Но мы-то не так.
— И мы тоже будем. Помнишь у Пушкина: «В залу вошел пожилой человек сорока лет»?
— Это из Онегина?
— Приятно иметь дело с образованным человеком. Нам с тобой за пятьдесят, но мы себя ведь пожилыми не считаем? Так что держи. — И передал ему несколько пузырьков с прозрачной жидкостью.
— И что, от этого я буду молодеть?
— Зяма, ты меня слушал или нет? Тебе уже поздно.
— Cпасибо, ты настоящий друг.
— Кто начнет это лекарство принимать молодым — им и останется.
— А мне это зачем?
— По идее, ионы должны прекратить твою старческую деградацию.
— Для тупых повтори!
— Если тебе повезло и твой организм не прошел точку невозврата.
— Ты, Петька, зачем меня пугаешь?
— Cмотри, какой нежный! Ладно, ладно, все у тебя в порядке, не хнычь. Учти только — это пока эксперимент, и ты у меня в друзьях человека проходишь, по бумагам — ты в группе собак.
— Что? Мило! Спасибо, что удавом не заделал, дружок!
Зимин вспомнил, как они с другом покуролесили в тот день, потянулся изо всех сил до хруста в суставах, всем телом своим старым вспоминая, как это бывает, когда каждая клеточка кричит от радости жизни — совсем не ожидал обнаружить в себе такое ее количество.
Cквозь низкое дождливое небо пробились лучи солнца — сначала заставили вспыхнуть разноцветные стекляшки оконного витража, а потом добрались и до лица Зимина: долго плавили его правую щеку, пока он не понял, что пора подниматься.
Надев кеды и футболку, он нацепил кепку с длинным козырьком и как заправский лондонский житель потрусил по неровным дорожкам Грин-парка. Возле Букингемского дворца начинался развод караула, и на звуки оркестра понеслись крикливые толпы опоздавших к действию китайцев. Зимин отличал их от японцев по неотесанности — им казалось, что все остальные вокруг сродни предметам, на которые не следует обращать внимания.
Так было и в Пекине, где на улицах с утра до вечера двигались бесчисленные орды на скутерах и велосипедах, а главная, исполинских размеров площадь была переполнена до такой степени, что пробираться приходилось боком, сквозь множество возбужденных, непрестанно улыбающихся людей. Женщины почти все были в длинных, до пят, платьях, а мужчины в рубахах до колен, украшенных вышивкой, или в куртках, застегнутых на смешные узелки — пуговицы. Черноволосая бедность, отчетливо пахнущая чесноком и жасминовым мылом, на самом деле была невероятно бесцеремонна.
Почему-то его борода и рыжие тогда волосы так смешили китайских людей, что они хватали его за руки, тащили в разные стороны фотографироваться и так облепили со всех сторон, что он с трудом вырвался из толпы. Поэтому так и не попал в помпезный мавзолей и не узнал, чем кукла Мао отличается от ленинской.
За стену Запретного города тоже решил не ходить, когда разглядел за воротами те же пыльные толпы, утомленные жаждой впечатлений, а на газонах — горы мусора.
Назавтра должен был улетать.
Рано утром Зимин открыл окно, чтобы полюбоваться тем, как из утреннего тумана проявляются темно-красные императорские дворцы. Его гостиница удачно стояла практически впритык к ним. Китайское солнце еще только проснулось, его лучи осторожно касались свирепых морд сторожевых драконов, сидевших