Что мы можем знать - Иэн Макьюэн
Начиная с середины 1980-х, в расчете (с лихвой оправдавшемся) на продажу своего архива какой-нибудь библиотеке, Фрэнсис сохранял все полученные им письма и копии всех отправленных. Подробный каталог библиотеки Амбара размещен в интернете. И муж, и жена вели дневники. Нам хорошо знакомы их голоса. Мы знаем, как менялись со временем их внешность и одежда. Различия между их поведением дома и на публике вынесены на всеобщее обозрение. Ученые видят, слышат и знают об этих людях и их сокровенных мыслях больше, чем мы знаем о своих ближайших друзьях.
И все-таки у нашего понимания есть отчетливые границы. В электронном письме или сообщении редко содержится столько же интересной субъективной рефлексии, сколько во вдумчивом бумажном письме девятнадцатого или двадцатого века. Когда Фрэнсис и Вивиен выходили из Амбара летним утром и окидывали взглядом пышную, богатую растительность своей долины, они были не так уж сильно оторваны от того ландшафта, который хорошо знал Шекспир, регулярно отправлявшийся из Лондона в сторону Оксфорда и дальше на северо-запад, в Стратфорд, где жила его семья. Если супругам Бланди удавалось не замечать далекого рокота моторов, который иногда доносился сюда с восточным ветром, они могли наслаждаться природой, по сути не изменившейся и непрерывно воспеваемой поэтами на протяжении добрых пятисот лет. Вокруг вились узкие сельские дорожки, теперь чаще с твердым покрытием, чем просто земляные, но следующие теми же древними маршрутами под сенью деревьев тех же пород. Полевые цветы в основном сменила крапива. Численность популяций птиц, бабочек и мелких млекопитающих сократилась в громадной степени, но теоретически, при должном старании, ее еще можно было восстановить. За соседним холмом могла обнаружиться линия электропередач или птицефабрика. Тишину мог нарушить визг бензопилы или гул реактивного самолета, взлетающего с военной авиабазы поблизости, но с разных сторон возвышались отдаленные колокольни и нормандские башенки деревенских церквей почти тысячелетнего возраста, и по всей окрестности простиралось ревниво сохраняемое кружево старых тропинок, бегущих по лесам, через последние уцелевшие луга, вдоль речушек с нечистой водой. Теоретически их тоже еще можно было спасти. Если вы держались поодаль от маленьких и крупных городов, окружающая вас среда обладала цельностью, способной сформировать поэтический склад ума и ныне нам уже не доступной. Теперь нас отделяет от Шекспира слишком много роковых разрывов, как культурных, так и физических. Бланди и их современники жили с ощущением близости к нему, которое принимали как данность и которого нам никогда не восстановить цифровыми методами.
Однако о двадцать первом столетии мы знаем больше, чем знало оно о своем собственном прошлом. Специалисты по литературе до 1990 года, вроде наших университетских коллег дальше по коридору, знают о своих питомцах ровно столько же, сколько знали ученые во времена Бланди. Источники, и без того скудные, давным-давно выкачаны досуха. Для этих наших товарищей уже не будет новых фактов — они могут только посмотреть на старые под новым углом. И тем не менее они говорят о поэтах и драматургах, умерших полтысячелетия назад, как о своих соседях. В нашем конце, «Англоязычная литература 1990–2030 гг.», имеется больше фактов и вариантов интерпретации, чем любой из нас мог бы перебрать за дюжину жизней. А у тех, кто кормится периодом после 2030 года (они-то и составляют основу нашего факультета), этого добра еще больше. Если человечество сумеет с грехом пополам пережить это столетие так же, как пережило предыдущее, наш факультетский коридор придется удлинить еще на сотню метров.
Итак, мы знаем, что сто восемь лет тому назад, в 2014-м, картофелина, которую Вивиен Бланди взяла в руку, чтобы почистить к праздничному ужину, была сорта «рустер». «Для жарки я предпочитаю этот», — незадолго до того написала она своей сестре Рейчел. Проблему, связанную с тем, что муж забыл ее поздравить, предположительно удалось разрешить за легким ланчем.
Первые гости, Грэм и Мэри Шелдрейк — они намеревались переночевать у Бланди — прибыли под вечер. Небо по-прежнему оставалось безоблачным, а закат в октябре наступает в этих широтах не раньше шести. В оранжевом сиянии низкого солнца кирпично-брусовой Амбар, каменная маслодельня и их окружение должны были выглядеть для жителей Лондона волшебно. Должны были — но не выглядели. Помешал семейный кризис. Судя по имейлам Мэри, за три часа дороги они страшно поссорились. Все было вполне банально. Уже почти год, несмотря на ее постоянные вопросы и обвинения, Грэм отрицал, что у него роман на стороне. Сегодня же, когда они еле ползли в издевательски медленном потоке машин, его терпение иссякло, и он рубанул сплеча. Хочешь знать — пожалуйста. На тебе! Мэри впала в ярость и объявила, что их браку конец. Добравшись до места, они вылезли из машины и оглушительно хлопнули дверцами. Грэм отошел на несколько шагов и замер спиной к Амбару, будто бы любуясь видом, этим мерцающим осенним сиянием, а на самом деле собираясь с духом перед неизбежным этапом социализации — дружескими объятиями, шутливыми расспросами о поездке, чаем со сдобными сконами. Все это было ему сейчас совершенно ни к чему. Мэри переход дался легко. Она испытывала счастливое облегчение, как после выигрыша трудной партии в шахматы. Словно танцовщица, порхнула она по гравию к парадным дверям Бланди. У нее тоже был роман, о чем Грэм, занятый своим собственным, и не подозревал. Все сложилось идеально. Теперь она могла с чистой совестью расторгнуть брак (прежде ее мучило чувство вины) и в свое время съехаться с Ленардом, архитектором. Она решила отправить ему эсэмэску, как только останется одна.
По-прежнему стоя лицом к пылающим деревьям, Грэм, тоже большой любитель переписки по телефону, уже сожалел о своем признании. В машине он не сказал Мэри, что порвал с Джун Томпсон три месяца назад. В пылу ссоры ему показалось, что это будет слишком уж походить на попытку примирения, заранее обреченную на неудачу. Обернувшись, он подумал, что жена его в пятьдесят три года выглядит еще молодой, на удивление проворной и привлекательной — в этот миг она как раз с радостным возгласом заключила Вивиен в объятия. Вскоре он и сам обнял хозяйку, а затем своего старого друга Фрэнсиса. После того как гостей проводили в их обычную комнату, дали им время разобрать вещи и повели на прогулку по саду, приподнятое настроение Мэри стало настораживать Грэма все сильнее. Извинившись, он поднялся в гостевую спальню и отыскал на дне гардероба ее сумочку. Вынул мобильник. Чтобы наткнуться там на Ленарда, не понадобилось и пяти минут. Не успел он справиться с потрясением и вернуть телефон на место, как в комнату вошла Мэри.
Но их история имеет для нас меньшее значение, нежели их расположение духа, которое, в свою очередь, повлияло на то, как они восприняли услышанную вечером «Корону». Мэри Шелдрейк была одной из самых известных романисток своего поколения. Ее книги переводились на разные языки и продавались по всему свету, ей присуждали всевозможные премии, она считалась чуть ли не гордостью нации. Ее стиль был минималистским, начисто лишенным эмоциональной расцветки, слишком осторожным для всякого рода художественных уловок, поддельных фактов и ложных следов. Иные находили ее «чересчур интеллектуальной» и сетовали на сухость тона и отсутствие в ее романах любви и секса. Другие восхищались такими выдумками, как запутанный киднэппинг, где похищенный оказывается похитившим, финансовая афера, от которой все выиграли и в которой никто не виновен, и — самое знаменитое — зарождение у популярного