Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова
Думаете, на следующий день Сергея слизало с лица планеты? Ничего подобного: его заявление в партбюро уважили, а «органы», занятые более важными делами и недостатка в клиентах не ощущавшие, вообще проигнорировали эту странную эскападу. Сергей пережил Великую Отечественную без особых приключений, из армии был по болезни комиссован и умер своей смертью в Москве в конце пятидесятых, ничуть горя от ума своего не хлебнув).
Вот он – в молодости, перед убытием на фронта Первой Мировой в 1914-м, бравый поручик Коршунов с женой Капитолиной и старшим ребенком – сыном Валентином – и он же не ранее 1945 г.:
А от его дочери тем временем летит в пустоту целая стая отчаянных писем, таких, что тяжело их даже читать. Вот строки, которые проходят сквозь них лейтмотивом:
«Если хочешь еще когда-нибудь увидеть в живых нас с дочкой – немедленно принимай меры! Вся надежда только на тебя…».
«22 июля 1943 г
Кинель-Черкассы
Дорогой мой Димочка!
Сегодня получила письмо твое, в котором ты пишешь, что представляется возможным мне с Олей приехать к тебе. Я очень рада, родной мой, что будет можно выбраться из проклятых Черкассов, и даже скажу тебе, мне просто не верится. Но еще больше рада тому, любимый, что увижу тебя, что ты увидишь свою дочку, и дочка твоя будет знать своего папу. Димочка, ведь ты не знаешь, как я соскучилась по тебе, так хочу тебя обнять, взглянуть в твои дорогие глаза.
О своем положении писать сейчас тебе не буду, я о нем слишком много пишу, наверное, поэтому мои письма и не доходят до тебя. Димочка, наша дочка все время играет в поезд, ставит лавки, садится на них и гудит, когда я ее спрашиваю, куда она едет, она отвечает: «К папе». Говорят, ребенок всегда предчувствует все вперед. Все очень хорошо, родной, но что делать с мамой, я не знаю. Я так многим ей обязана, и теперь оставлять ее здесь в такую трудную минуту очень трудно. Благодаря ей, может быть, и остались в живых я и Олечка. Ведь так много пришлось пережить, и всегда не я, а она находила выход из положения, иногда самого отчаянного. (Капитолина Алексеевна, моя прабабушка, умела отлично шить; именно этим она подрабатывала в эвакуации: подрубала простыни, шила наволочки и пр.; когда находилась подходящая ткань, и одежду шила на заказ прекрасно, по-столичному; платили продуктами, конечно. – Н.В.)
Дорогой Димочка, я решила так, любимый, высылай скорей пропуск, ехать ли мне до Ряжска или до Тамбова – все равно сообщение не прямое, а с пересадкой. Скорей только присылай пропуск, не медли, пока еще тепло. Конечно, было бы очень хорошо, если бы мама могла поехать со мной, но что уж делать. Придется ей одной тогда ехать без пропуска в Москву. Одной, без ребенка проехать можно.
Скорей, любимый, пиши мне ответ и шли пропуск. Разве я могу раздумывать, когда это спасение для меня и нашей дочери и когда это единственная возможность увидеть тебя. Папе я сейчас же тоже напишу. А Конов, несмотря на все его хлопоты, ничего не сделал для моего возвращения.
Дорогой, теперь я уже начинаю волноваться, удастся ли тебе взять меня к себе. Правда, дорогой, я очень боюсь пуститься одна в путь, как было бы хорошо, если бы со мной могла поехать мама, а оттуда она могла бы ехать дальше меня, в Москву. Может быть, и ей можно прислать пропуск? Но, любимый. Я во всем полагаюсь на тебя, все делай, как найдешь нужным и возможным. Но только, умоляю, возьми меня отсюда – скорей, только скорей! Боже мой, теперь все мечты мои будут только о нашей встрече, родной, – даже не верится, неужели может быть такое счастье. Скорей бы тебя увидеть! Но как бы что-нибудь не изменилось. Теперь дни стану гнать вперед.
Димушенька, до свиданья, присылай скорей пропуск, жду тебя, жду нашей встречи. Как давно мы в разлуке. Скорей бы мне выбраться из этого ужасного ада. Тогда мы с дочкой спасены.
Крепко и горячо целую тебя. Мы здоровы. Будь и ты здоров и счастлив. Жду тебя, любимый. Целую много-много раз.
Твоя жена Тамара».
«24 июля 1943 г.
Кинель-Черкассы
Родной мой!
22-го июля я тебе написала, что хочу к тебе приехать. Любимый мой, зачем ты еще спрашиваешь меня и ждешь моего решения, поеду ли я к тебе. Димушенька, если есть у тебя возможность взять меня к себе, то что же ты медлишь? Не нужно было бы и спрашивать меня, ведь я так рада выбраться отсюда, да еще и к тебе. Ведь это такое счастье, хотя оно может быть тоже кратковременным… Но, дорогой мой, мне все равно, я хочу к тебе. Родной, я много думала о тебе и нашей встрече, много мечтала. Но не думала, что наша встреча может быть еще до окончания войны. Теперь же я вся живу надеждой, что скоро буду с тобой, что выберусь отсюда. Димушенька, я так волнуюсь и так боюсь, что может что-нибудь измениться, и ты не возьмешь меня к себе. Конечно, дорога сейчас очень трудна, и одной с дочкой опять трудно, а еще боюсь, что милиция здесь не даст разрешения на выезд. Ехать, конечно, не так далеко, и времени потребуется немного. Если бы тебя отпустили на несколько дней, и ты смог бы за мной приехать! Но это, я сама знаю, невозможно.
Димушенька, ты сам сообщи мне, где мне остановиться и откуда мне легче и скорей будет дать знать тебе, чтобы ты приехал за мной. Очень хорошо было бы, если бы ты сообщил мне адрес не полевой почты, а до востребования или какой-нибудь квартиры, куда я смогла бы дать тебе телеграмму о своем прибытии. Ты также мне телеграфируй, если это возможно, о пропуске. А то я теперь в такой тревоге… Димушенька, только скорей! О, Боже мой… Это еще так долго.
Будь здоров, любимый, и счастлив. Горячо целую тебя, мой родной. Жду, так жду нашей встречи! Только бы удалось, ненаглядный мой! (Не удастся. – Н.В.)
Еще много раз целую тебя. Дочка тоже обнимает и целует тебя. Скоро ты увидишь свою куколку, ты увидишь, как хороша она. Она так будет любить