Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова
От Тамары я получила открытку, где она пишет, что не получает от тебя писем и беспокоится. Олечка выросла, все говорит. Живется им там плохо. Жизнь дорогая, в доме холодно, так как экономят на топливе.
Приходится мириться с настоящим положением – это такое тяжелое время, которое нужно пережить, – лишь бы враг был изгнан из пределов Земли Русской.
Напиши побольше, если письмо мое дойдет до тебя, – как ты живешь, работаешь, здоров ли, хорошо ли одет? Каждое письмо нам доставляет большую радость!
Ну, будь здоров, мой дорогой сын. Целую тебя крепко. Любящая твоя мама».
Фотография с Ольгой Павловной Павловой, урожд. Шокиной, у меня только одна (она – дама слева). Здесь и все трое ее детей: слева под строгой материнской рукой – младший сын Роман, девочка в центре – ее первенец Мария (Мура), а мой дедушка Димитрий, средний ребенок и старший из сыновей, – справа, рядом со своей тетей Анной. На лице Ольги характер прописан очень четко – даже пояснять не приходится. Идет Первая Мировая. Ей еще предстоит меньше чем через 20 лет поехать в ссылку за мужем и похоронить его там; умрет она в 1959 году от рака пищевода, умирать будет долго и страшно; необходимость соблюдения некоторых семейных тайн не позволят мне написать здесь о прабабушке Ольге подробно.
«3 февраля 43 г.
Минеральные Воды
Моздок я покинул 31-го и в тот же день догнал свою часть. Как же было приятно это возвращение, точно в свою семью, как ни далеко это сравнение от действительности. Приехал я вечером. Наш комендант отвел меня на квартиру, мне предназначенную. Я был не очень доволен вначале: трое детей, их бабушка со своими двумя дочерьми – матерями этих детей. Домик маленький, из двух комнат, в первой из них мне и предложили устроиться. Все это мне не понравилось, но потом оказалось неплохо. Дети оказались славными: девочка Лиля, мальчик Юра, обоим лет по 12, и еще малыш Боря лет 5-6, правда, довольно избалованный. Но, в общем, их не слышно. Да и когда я возвращаюсь часов в 9, все семейство уже спит, и я могу еще посидеть часок-другой, никем не потревоженный. Кровать приличная, спать мягко, белье чистое, ватное одеяло. После Моздока это хорошо, так как все 20 дней, которые я там прожил, я спал не раздеваясь, а укрывался лишь шинелью. В этой передней комнатушке небольшая плитка. Учитывая кратковременность своего пребывания, я решил не искать ничего лучшего: все оказалось очень сносно, да и я не очень требователен в отношении личных удобств, в конце концов. Поэтому позавчера я велел перенести сюда свои вещи и остаюсь здесь. Я встаю утром в половине седьмого, в это время поднимается и хозяйка, которая уже работает, так как жизнь и здесь налаживается после изгнания немцев. Уже наладили водоснабжение. Но, все же, в баню мне пришлось идти за 5 км отсюда – в городе все разрушено, но я прошел бы до бани и 10 км, если бы потребовалось.
Я работаю здесь по-прежнему в той же должности, но имею дело уже не с танками, а с тракторами и автомашинами, с которых начал войну.
Моя родная голубка, я не смог осуществить свое желание выслать тебе 300 рублей в январе, так как внес эту сумму на строительство танковой колонны (вероятно, избежать этого было нельзя; не думаю, что патриотизм дедушки мог пересилить страх за жизнь жены и ребенка, – пожертвование на танки было, скорей всего добровольно-принудительным – Н.В.), но в этом месяце все равно вышлю не менее 500 руб.
По приезде сюда я получил новую серую драповую шинель и отдал ее перешивать нашему портному. Ту шинель, в которой ты видела меня в 41-м году, я настолько затаскал и засалил по машинам, что она приняла довольно-таки затрапезный вид, и командир части велел мне получить новую.
Радость моя, дорогой и любимый друг! Жду твоих писем, чтобы услышать о тебе, любимая моя супруга, и о моей детке Оле. Целую тебя много и горячо (…). Целую и Олю, скажи ей, что папа ее любит.
Твой Дима».
«6 февраля 1943 г.
Кинель-Черкассы
Милый мой Димушенька!
Приходится мне сообщить тебе неприятную новость: я больна, у меня воспаление легких, но сейчас встала и пишу тебе письмо, хотя чувствую себя очень плохо. Деньги твои, ни 500 р., ни 300 р., я еще не получила, хотя они мне сейчас так нужны, как никогда. Боюсь, как бы они не пропали. Справься, пожалуйста, о них у себя. Девушка с почти живет рядом со мной и приносит мне твои письма. Сегодня она принесла твое письмо от 6 декабря, но денег все нет.
Родной, ты пишешь, чтобы я не унывала, но, милый, это невозможно. Я очутилась в таком положении, что ты и представить себе не можешь. Многое я предпринимала, чтобы сколько-нибудь облегчить наше существование здесь. Я тебе не писала, не хотела расстраивать: я работала на строительстве, землю копала, осенью в колхозе копала свеклу, в больнице стирала белье, и говорили, что хорошо… Я что-то могла достать, купить… И вот теперь мое здоровье никуда не годится, а подходящей работы здесь не найти. Вещи все продала или сменяла на дрова, дров сожгли на семь тысяч, и, кроме того, я так много возила их из леса на себе.
И выхода из создавшегося положения я не вижу. Вижу выход только в выезде отсюда в Москву. Папа хлопочет, но пропуска не дают. Если бы я хоть что-нибудь да значила, то мне помогли бы выхлопотать пропуск через завод, но я там никому не нужна. Конов наш обещал похлопотать через дирекцию института, но я потеряла всякую надежду выехать.
[Но если я здесь останусь и не выеду до весны, то я погибну – и я, и моя дочь] (предложение взято в квадратные скобки автором письма – Н.В.). Если можешь, напиши Конову, может, он что-то сделает для меня.
Олечка здорова, стала очень большая и худенькая, глазки стали большие-большие. Тяжело мне на нее смотреть, на мою родную крошку – так она изменилась. Мама моя стала очень слабая. Из-за меня