Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

храмы — и решил, что никуда больше не уедет. Как и все столицы, Париж был населен народом неважным — расчетливым, равнодушным к несправедливости и чужой боли, но самое главное — скупым, поэтому Симе пришлось туго. Воровать он не умел, милостыню просить стеснялся, а кормиться как-то надо было. И все же ему повезло: он устроился охранником в гигантский музейный комплекс на берегу Сены, рядом с Эйфелевой башней. В жару и холод, одетый в похоронного цвета костюм, начищенные до блеска ботинки и строгий галстук, изнывая от тупой монотонности работы, дежурил он на служебном входе, покуривал с темнокожими сменщиками — другие за эту плохо оплачиваемую работу не брались, — и быстро загрустил, ощутив себя запечатанным в колесе времени, которое медленно катилось в такт перезвона стеклянных часов, висящих под потолком.

А потом случился май, когда на город свалилась нежданная дикая жара, и Сима, по обычной своей «удачливости», конечно, тут же подхватил какую-то новую сезонную болячку. Неделю он провалялся в крохотной комнате на краю города, которую снимал у многодетной, крикливой и пахнущей терпкими восточными запахами арабской семьи. Жилище его было на последнем этаже, под раскаленной солнцем железной крышей. Кроме узкой шаткой кушетки, колченогой тумбочки и гвоздей в стене для куртки и пары рубашек, больше в комнате ничего не было. Укрытая с ног до головы в глухую паранджу хозяйка совсем не хотела терять неприхотливого жильца, поэтому на тумбочку ему положили пластину аспирина, а по утрам приносили кувшин свежей воды.

Но, скорее всего, выручила Симу, конечно, молодость — он оклемался и явился на работу, тем более что в этот день выдавали зарплату.

Вошел внутрь и застыл в изумлении. Под потоками дневного света, мягко струящегося вниз сквозь прозрачное стекло купола, из серого скучного подножия, словно гриб под дождем, вырастали стены новой выставки. Вокруг, будто муравьи, копошилось множество людей. Они что-то подкрашивали, подколачивали, передвигали, подключали, прилаживали, подметали и отскабливали накопившуюся за время строительства грязь. Работая без устали, они осторожно косились на седого человека с оплывшим от возраста лицом, похожим на мягкую гуттаперчевую маску. Тыча пальцем по сторонам, он требовал от них постоянных переделок и, как ребенок, раздражался, если кто-то ему не подчинялся. Его неуемный и дотошный дух, казалось, парил над будущей выставкой, может быть, желая налюбоваться своим замыслом, а скорее всего из горестного понимания невозможности преодоления косности материалов и рук.

Сима обошел все заполненные музыкой и цветом пространства с картинами на стенах и чудными скульптурами в центре, над которыми хотелось долго размышлять.

— Нравится?

Сима резко повернулся и почти столкнулся со склонившимся к нему с двухметровой высоты скуластым лицом, заросшим бородой. Из-под лохматой гривы волос, раскинувшейся на плечах, его внимательно разглядывали невозможной синевы глаза. Смотрели они на него как-то странно, словно что-то искали в нем.

— Очень.

— Почему?

— Вот эта? Не знаю. Может, потому, что ангел и человек никогда не дотянутся друг до друга.

— Думаешь?

— Это ведь мечта. Если они дотронутся друг до друга, она умрет.

— Да ты тонкач! А здесь что делаешь?

— Работаю. Охранником.

— Местный?

— Нет, я с востока.

— Русский, что ли?

— Еще чего не хватало. Я из Польши. А вы откуда?

— Я из Германии.

— Сразу видно.

— Неужели видно?

— Все вы там такие.

— Какие?

— Хозяева жизни.

— А ты зубастый.

— Какой есть. Я вам не навязывался.

— Ладно, извини.

— А мастер, он из каких?

— Какая разница, если он настоящий гений.

— А все-таки?

— Ну, еврей. Из России. А у тебя что, с этим проблема?

— Почему? Просто хотел знать, кто сумел такое придумать.

— Тебя как зовут?

— Серафим.

— Шестикрылый?

— Это у вас такая шутка?

— Не обижайся. Для этого места имя у тебя подходящее, но громкое. Давай я тебя Симой звать буду?

— Мама меня так звала.

— Умерла?

— Надеюсь, нет. А вас, то есть тебя, как зовут?

— Джон, но для тебя — Элтон.

— Это почему?

— Люблю я его музыку.

В те времена Сима совсем немного знал про других. То есть он понимал, что такие существуют, но очень остерегался этого знания и не хотел думать, что мужчины могут быть и такими, — была тайна у него, еще с детства, которую он стыдился и старательно прятал внутри себя.

Зато уже знал, что женщинам, совсем разным — по характеру, цвету, размеру или красоте, он почему-то не интересен. И то, что рядом с ними он отчаянно трусит, потому что всегда помнит про свою мамочку, он тоже знал.

А жаль, потому что парень он был хоть и худенький, и роста маленького, но с лицом открытым, чистым. И глаза у него были особенные, с нежным глубоким взглядом, окаймленные почти девичьими длинными ресницами. И характер был у него хоть и порывистый, но без грубости, не сказать, что чувствительный или там сентиментальный, а скорее романтического склада был у него характер. И как ни странно, был он не то чтобы воспитан — с чего бы взяться у него воспитанию при такой родительнице, — но вежлив и очень начитан, потому что дома спасаться ему помогали именно книги, которые добывал он в ближайшей библиотеке.

Но молодые женщины таких обходят — они ищут в мужчине силу и защиту. Особенно красивые. А дурнушки Симе не нравились — его романтическая душа искала родственную среди красивых и ухоженных, не понимая, что черты лица или грациозность тела, как правило, не совпадают с красотой мыслей и чувств.

Лет Симе было тогда еще немного, и он верил в чудо — верил, что ему повезет и она его найдет. Так и вышло. Встретила его такая, о которой мечтал, прямо около Гранд-Пале. Он дежурил тогда у ворот, а она проходила мимо. Такая же худенькая, как и он, и совсем невысокая, милая, тихая и доверчивая, светлая. Очень, кстати, похожая на Лизу, которая сейчас лежала в доме с жаром, бормоча невнятно о чем-то неотступном.

— Ужинать будешь? — прерывая его воспоминания, крикнул с порога дома Элтон.

Сима отстегнул ремень безопасности, повернул ключ зажигания и, выходя, со всей силы хлопнул дверцей.

Чередой потянулись однообразные дни. Сима вроде и старался подладиться, пытался помочь на кухне и даже сиделкой пару раз был, когда Элтон отправлялся в магазин, но натуга во всех его попытках была так очевидна, что дом мало-помалу разделился на две части. Внизу рысью, но на цыпочках, перемещался переполненный ответственностью Элтон. Наверху, почти безвылазно, коротал время Сима — с книгой или у телевизора, в ванной у зеркала или перебирая одежду в гардеробе — почти