Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Однако ничего подобного не последовало. Гордину давно уже надоело в чём-либо подыгрывать какому бы то ни было начальству.

– В общем дело такое, – так и не дождавшись вопроса, несколько раздосадованно продолжил Речевский. – Аптекарев с большим пиететом относится к Нонне Поглазовой, помните, он интересовался, не снимается ли она у нас? Где-то они на какой-то тусовке встретились, как-то она ему запудрила мозги, короче, он не только финансирует её телепередачу, но даже, насколько я знаю, поддерживает это её движение – «Женское равноправие». В общем, если бы ты, Витя, поговорил с ней, дал бы ей что-то сыграть в картине, то я уверен, это бы в корне всё изменило.

– Исключено, – отрезал Гордин. – Нонну Поглазову я снимать не буду, так что говорить мне с ней не о чем. У меня, между прочим, и роли-то для неё нет, не говоря уж о том, что весь кастинг давно закончен и больше полкартины отснято. А выдумывать сейчас ради неё какого-то нового персонажа – это просто безумие. Кроме того, я вот чего не понимаю. Аптекарев большей части материала так и не видел. Просмотр у нас назначен через два дня, в четверг. По его личному пожеланию, правильно? Поэтому мы, собственно, здесь и торчим, готовимся, чтобы всё успеть собрать, звук подложить, показать в лучшем виде. Просмотра же, кажется, никто ещё не отменял?

– Пока нет, – угрюмо согласился Речевский, – но, я думаю, он отменит.

– Вот когда отменит, тогда и будем головы ломать. А может, он придёт, и всё хорошо пройдёт, разве так не бывает? Может, ему в этот раз всё очень понравится. Он ведь человек настроения, я так понимаю.

– Неправильно понимаешь, – покачал головой директор. – Он человек бизнеса прежде всего. И в Нонну Поглазову он вкладывается, поскольку считает её курицей, приносящей золотые яйца. Поэтому я тебе предлагаю…

– Давай, Володя, об этом больше не будем, – твёрдо сказал Гордин, одним взмахом руки уничтожая при этом становящийся всё более полнокровным призрак Нонны Поглазовой.

Призрак тут же с тихим всхлипом и улетучился.

– Этот вариант для меня закрыт, – удовлетворённо кивнул головой Виктор.

– Ну, как знаешь, – раздражённо пожал плечами Речевский. – Мне тебя всё равно не переупрямить. Потеряешь картину, вот и всё. Я могу ещё максимум месяц всё держать в замороженном состоянии. А потом придётся декорации ломать. Павильон простаивать не может. И где ты, спрашивается, за месяц деньги найдёшь? Знаешь, сколько я сил потратил, пока договорился с Аптекаревым?!

– Будет день – будет пища, Володя, – спокойно улыбнулся Гордин.

– Ну, как знаешь, – устало сказал директор и, не прощаясь, вышел из монтажной.

В комнате повисла нехорошая пауза.

– Что будем делать? – наконец как ни в чём не бывало осведомилась Люся. – Ещё раз посмотрим?

– Да нет, на сегодня хватит, – хмуро сказал Гордин, спокойствие которого испарилось в ту же секунду, как закрылась дверь за директором. – Продолжим завтра, с утра. Утро вечера мудренее. Ты, если можно, сбрось мне эту сцену на кассету, я ещё дома покручу, подумаю.

– Одномоментно! – кивнула Люся.

Они стояли с Юрой в вестибюле студии, не спеша расходиться, но и не произнося при этом ни слова. Они слишком давно знали друг друга, поэтому озвучивать текущие в одинаковом направлении мысли им не было нужды. Каждый из них прекрасно понимал, что гординское решение не идти на компромисс и не унижаться перед бывшей возлюбленной делало всю ситуацию с картиной ещё более драматической, но обсуждать это вовсе не собирались.

Юра, во-первых, по опыту знал, насколько это бесполезно, а во-вторых, на самом деле вполне разделял позицию друга. Появление на картине Нонны Поглазовой в самом разгаре производства могло иметь совершенно неожиданные последствия во всех отношениях.

– Мутотень какая-то! – в конце концов высказался Федорин, одним словом подытоживая всё происходящее.

– Чистая мутотень, – согласился Виктор.

Он не выносил подобные ситуации. Может быть, при каких-то других обстоятельствах он бы и подумал о роли для Нонны Поглазовой, которая, вполне возможно, даже украсила бы картину, но в данном случае он смутно чувствовал, что его в очередной раз пытаются втянуть в какие-то унизительные, неподобающие ему игры и инстинктивно отказывался в них участвовать.

В то же время было чертовски жалко картину. Не столько потраченных сил, энергии, времени, сколько того, что это столь тщательно продуманное, давно выстраданное, медленно, с остановками растущее громоздкое строительство вдруг окончательно прервётся, застынет, зарастёт бурьяном и превратится в собственные развалины, так никогда и не став тем стройным зданием, предназначением которого было всколыхнуть бурю эмоций в душах миллионов людей.

– Я поеду, Вить, – вопросительно пробурчал Федорин, потоптавшись на месте ещё какое-то время. – Я Алле обещал сегодня пораньше.

– Угу, – кивнул Виктор. – Езжай. Моя дочь не любит, когда её заставляют долго ждать.

Юра пропустил ехидную реплику мимо ушей, пару раз шмыгнул носом, что-то невнятное буркнул напоследок и незаметно исчез.

Гордин же ещё минут десять послонялся по вестибюлю, довольно бессмысленно переговариваясь со знакомыми, потом наконец решился и в отвратительнейшем настроении выполз на улицу.

Даже нежно любимый бежевый, кофе с молоком, «Форд-Таурус», верно ждущий его у студийных ворот, не смог изменить этого паскудного настроения ни на йоту.

В квартиру он вошёл в тот самый момент, когда вернувшаяся три дня назад из Пушкинского заповедника Настя, в одночасье превратившаяся из длинноногого худенького подростка в чрезвычайно ладную и даже утончённую барышню с такими же зелёными, как у матери, глазами, стояла у зеркала в прихожей, поудобнее пристраивая на плече гигантского размера папку с рисунками.

– Папа, привет! – обрадовалась она. – Я борщ сварила, возьми в холодильнике. Я побежала, у меня вечерние…

Она хотела сказать что-то ещё, но в это время в глубине квартиры настойчиво зазвонил телефон.

Настя отчаянно замотала головой, затем сделала изящный приглашающий жест рукой, тряхнула светлыми волосами, чмокнула Виктора в щёку, для чего ей даже не пришлось вставать на цыпочки, как раньше, и, проделав все эти незамысловатые манипуляции, улетучилась, надолго оставив в воздухе аромат «Ангела», своих любимых духов.

Виктор, так и не успев открыть рта, только вздохнул ей вслед, затем рванулся в комнату и сорвал трубку с назойливого аппарата.

– Ты откуда бежал? – саркастически осведомилась трубка. – Что-нибудь сгорело?

Виктор поморщился. Вальяжный голос в недрах трубки принадлежал Людмиле, его экс-вайф, обладавшей редкостной способностью звонить в самый неподходящий момент.

– Привет. Я только вошёл, – коротко ответил он.

– Гордин, нам надо срочно поговорить! – строго объявил голос, никак не отреагировав на эту реплику.

– О чём? – робко поинтересовался Виктор.

– О чём? – возмущённо переспросила трубка. – Он ещё спрашивает о чём! Или ты уже забыл, что у тебя есть дочь! Родная, между прочим, дочь! У которой ужас что происходит по твоей милости.

– Хорошо, – кротко согласился Виктор.

Главное в этих разговорах с Людмилой было не поддаться на провокацию, не дать втянуть себя в телефонные