Год без тебя - Нина де Пасс

Перед глазами все плывет, но я замечаю многозначительный взгляд, который она бросает на Фреда.

– Да, – послушно подтверждает Фред, повинуясь Рэн, но я не слышу уверенности в его голосе.

– А ты ездила, Кара? – спрашивает Рэн.

Я закрываю глаза, цепляясь за реальность. Я не застряла в закрытом пространстве. Я не вишу головой вниз.

– Я вот сомневаюсь. Большинство американцев такие ленивые, что, даже приехав в «Старбакс», из машины не выходят. А чтобы прокатиться на трамвае – это ж нужно еще до остановки пешком дойти, – протяжно говорит Гектор своим низким голосом, и у меня сами собой распахиваются глаза. Он все стоит и равнодушно смотрит на нас свысока.

Я награждаю его таким многозначительным взглядом, что он хохочет, и атмосфера в кабинке меняется. Сгущавшийся вокруг меня мрак рассеивается и уползает обратно в ту тьму, из которой явился. Я расслабляюсь и вытираю ладони о джинсы – дрожь ушла.

Двери открываются. Мы выходим. Я осматриваюсь. Я все еще жива; они все еще живы. Все целы.

Поразительно.

– Где именно в Калифорнии ты жила? – Мы шагаем в глубь поселка, Фред идет рядом со мной, и, хотя о моем приступе все тактично забыли, в его манере держаться со мной есть нечто особенное, какая-то настороженность. Я понимаю, что, если бы я хотела завести здесь друзей, найти подход к нему было бы сложнее всего

– Моя мама живет рядом с Сан-Франциско, – отвечаю я, беспокойно осматриваясь по сторонам. Как и в школе, здесь, похоже, всюду кипит жизнь. Люди кучкуются возле баров и ресторанов, несмотря на то что на улице морозно.

– Ты там родилась?

Я мотаю головой.

– Я родилась в Лондоне. Второй мамин муж – американец. Я живу там с двенадцати лет.

– А-а, это все объясняет.

– Что именно?

– Твой странный акцент, – обернувшись, встревает Гектор, который вместе с Рэн шагает впереди нас.

– У меня нет странного акцента! – восклицаю я и смотрю на Рэн в надежде, что меня поддержат. Даже если не брать в расчет британский акцент Гектора, почти у всех, чьи голоса я слышала в школе, есть какое-то свое произношение – и непонятно, почему меня нужно как-то выделять на общем фоне.

Рэн принимает извиняющийся вид – развернувшись к нам, она идет спиной вперед и поднимает руку, показывая щепотку с дюйм толщиной:

– Ну, он чуточку странноватый…

У них такие лица, что я невольно смеюсь. Ощущение настолько непривычное, что я резко останавливаю себя и зажимаю рот рукой. Лицо Гектора расплывается в широкой искренней улыбке, и он протягивает Фреду раскрытую ладонь. Покопавшись в карманах, Фред кладет в нее банкноту.

– Да ладно тебе, не кисни, Фред, – говорит Гектор. – Думаю, мы оба понимаем, что все честно – это была чистая победа.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Вы поспорили, что сможете меня рассмешить?

– Что сможем вызвать у тебя улыбку, Калифорния. Смех оказался бонусом. Но ты хорошо подметила – может, накинешь за это сверху, а, Фред?

Рэн заводит меня в ближайший ресторанчик.

– Забей на них. Ты даже не представляешь, сколько раз они обменялись деньгами, пока ставили на меня.

Сквозь какофонию голосов в баре я едва разбираю, что она говорит. В уголке музыкальная группа настраивает инструменты перед выступлением. Внезапно я чувствую себя самозванкой, которая заняла чье-то место. Что вообще я о себе возомнила, когда как ни в чем не бывало явилась сюда с этими людьми? То, что я осилила поездку на фуникулере, ничего не меняет. Не делает мою жизнь похожей на их жизни. Мне здесь не место, мое место там, где никого нет. Здесь шум, пестрые плакаты и жизнерадостные люди – люди, с которыми у меня нет ничего общего.

Не стоило мне сюда приходить.

Гектор кладет руки мне на плечи и подается ближе, чтобы я его услышала:

– Иди за мной.

Я вздрагиваю от его прикосновения, но не возражаю, когда он ведет меня сквозь толпу у бара к черному выходу, а затем вверх по пустой лестнице, которая обнаруживается за маятниковой дверью. Все это время я пытаюсь придумать благовидный предлог смыться. Лестница заканчивается стеклянной дверью, сквозь которую виден мир снаружи.

– Секундочку, – говорит он и, протиснувшись мимо меня с ключом, открывает дверь, которая ведет на безлюдную террасу на крыше. Он садится на корточки рядом с металлической колонной, а нагруженные бутылками Рэн и Фред выходят на крышу.

– Давай быстрее, Гек, холод же собачий, – говорит Рэн.

Я оглядываюсь в тот самый момент, когда оживает металлическая колонна, в которой он ковыряется. Оранжевое сияние испускает в нашу сторону приятное тепло. Я насчитываю пять уличных обогревателей; Фред и Гектор включают все, что есть на террасе.

– Что это за место такое? – спрашиваю я.

Терраса расположена на той же высоте, что и крыши других зданий этого городка. С одной стороны в тени присыпанных снегом зонтов стоят столы со скамьями. С другой – площадка для мини-гольфа с разноцветными препятствиями и влажными флажками, поблекшими в сумеречной мгле.

– В разгар сезона эта площадка открыта для посетителей, – говорит Рэн, включая уличную гирлянду. – Ну, знаешь, когда лыжники спускаются с гор.

Я окидываю взглядом закрытую террасу. Всюду лежит тонкий нетронутый слой снега – и, похоже, лежит довольно давно.

– А нам сюда вообще можно?

– Вспомни про ключ, – говорит Гектор и машет им перед моим носом. – Я подрабатывал здесь в прошлые весенние каникулы. Говорят, что лучше меня посуду тут никто не мыл.

– Весьма сомнительное занятие для выходца из такой уважаемой семьи, – замечает Фред, передразнивая кого-то.

– Точняк, – отвечает ему Гектор с дьявольской ухмылкой.

Рэн протягивает нам бутылки с пивом.

– Спасибо, – говорю я и беру одну. – Здесь всем плевать, что пьют те, кому по возрасту не положено?

– Так в этом же вся прелесть, – говорит Гектор, рукавом смахивая снег со скамейки. – Нам как раз и положено. Здесь можно пить с шестнадцати – по крайней мере, пиво и вино.

– Один из плюсов того, что тебя упекли в местный пансион, – добавляет Фред.

Гектор едко улыбается мне.

– А ты, значит, правила привыкла соблюдать, да?

Было время, когда я пыталась плевать на правила – после того, как папа ушел, но до того, как случилась авария. Я специально прогуливала обязательные к посещению уроки, приходила домой гораздо позже оговоренного, курила сигареты, хотя терпеть не могла их вкус, притворялась, что мне нравится все запретное. Но сейчас я не могу притворяться той, кем больше не являюсь. Сейчас, когда мне едва хватает сил быть