Неотступная память - Разитдин Инсафутдинович Инсафутдинов

съезжаются на поклон к Синей, к кургану Дружбы, бывшие партизаны. Некоторые из них приезжают не каждый год, но зато с семьями. Что ни человек, то живая легенда. Вот размашисто шагает навстречу нам Саша Гром — один из первых подпольщиков Латвии, в прошлом лихой разведчик. Рядом с ним — приземистый крепыш. Это командир прославленного в годы войны отряда партизан-латышей легендарный Вилис Петрович Самсон. Так же молодо улыбается, то же спокойствие, как и во время горячих схваток с оккупантами. Только вот «серебра» стало много на висках. Поседел и Иван Кузьмич Захаров, окруженный стайкой пионеров. Ему есть что рассказать красным следопытам. Бригада под его командованием храбро сражалась и на родной белорусской земле, и на берегах Синей — по-латышски река зовется Зилупе.　

Свернув с дороги, большой автобус выгружает среди корабельных сосен гостей из города Калинина. Издали виднеется высокая фигура. Это Федор Бойдин. В то грозное время самый молодой партизанский комбриг в стране. Выпускник артиллерийского военного училища лейтенант Бойдин командовал в 1941 году огневым взводом на Смоленской дороге к Москве, а спустя год девятнадцатилетний комсомолец принял под свое начало 1-ю Калининскую партизанскую бригаду. Рядом с Бойдиным бывшие разведчики Виктор Терешатов и Владимир Заболотнов.　

К полудню лес полон людей. Тут ветераны, студенты, колхозники, школьники, рабочие, воины Советской Армии. Они прибыли из Витебска и Пскова, из Лудзы и Великих Лук, из Ленинграда и Острова.　

Сигнал сбора. Мы с Петром Андреевичем спешим к колонне калининских партизан, что выстраивается между кленами. Гремят оркестры, и по трем аллеям идут ветераны народной войны к кургану Дружбы. А на поляне сотни людей, по-праздничному одетых, с цветами в руках приветствуют нас. Волнующее зрелище!　

Короткий митинг. Возложение венков к памятникам казненного фашистами героя латышского народа Иманта Судмалиса, зверски убитой секретаря Себежского подпольного райкома комсомола Марии Пынто, комсомольцам-подпольщикам белорусской деревни Прошки. Народное гулянье. Оно продолжается до вечера. Выступают артисты. Идет показ кинофильмов. Молодежь толпится у танцевальной площадки. То там, то здесь звучит песня.　

А на берегах Синей уже дымят партизанские костры. Бригадные. Отрядные. И слышатся и радостные, и овеянные грустью восклицания-вопросы:　

— А помнишь?..　

— А знаешь?..　

— А где-то наш?..　

Вспоминаются стихи Льва Ошанина:　

Да, они — вечные. Неумолимой чередой бегут дни, недели и годы. И все это время неотступная память со мной. Память о тех, кого нет с нами, и о тех, кто был рядом в час величайших испытаний. Им — негаснущая любовь моего сердца и страницы этого скромного труда.

Поезда ходят и по воскресеньям, даже чаще, чем в будние дни. Немудрено, что памятное всему миру июньское воскресенье 1941 года многие встретили в пути. И меня весть о вторжении фашистских войск на советскую территорию застала в поезде. Только наш поезд был особый — воинский эшелон. Впереди и позади нас тоже шли эшелоны — в них размещались части 112-й стрелковой дивизии, в которой я после окончания полковой школы командовал отделением.　

Дивизия следовала с Урала к западной государственной границе. Все мы — красноармейцы и командиры знали: будут маневры. Точный маршрут был известен лишь командованию. Нас предупредили: писем с дороги родным и знакомым не писать. Конечно, о том, что мы попадем на фронт, никто не предполагал. Думается, и для наших старших начальников сообщение о начале войны было неожиданным. Но факт остается фактом: дивизия спешила на запад, туда, откуда мог быть нанесен удар по нашей границе.　

В полдень 22 июня на полустанке в наш вагон вошли командир роты лейтенант Шатков и командир взвода младший лейтенант Васильев. Оба были взволнованы.　

— Товарищи красноармейцы, война! — сказал Шатков.　

— Где война? — раздался чей-то недоуменный вопрос.　

— Там, куда мы спешим. В эти минуты наши пограничники и части, с которыми мы должны были взаимодействовать на маневрах, ведут смертельный бой с фашистскими войсками. Гитлеровским головорезам легко дались победы во Франции и Польше. Обнаглев, они вероломно нарушили договор между Германией и Советским Союзом и сегодня утром бомбили наши города. Но это даром им не пройдет. — Голос Шаткова окреп и звенел, как натянутая струна. — И мы, уральцы, обязаны сказать свое слово, сказать на полях сражений с ненавистной коричневой чумой!　

Непроизвольно возник митинг. Выступили Васильев, я и еще один боец. Говорили мало, но горячо. Всеми владело одно желание: проучить агрессора, поскорее вступить в бой. В нашем вагоне большинство солдат были мои земляки — башкиры. Выступая, напомнил две башкирские народные пословицы: «В бой пошел — заслужил славу, спрятался — сложил голову», «Богатство — не богатство, единство — богатство».　

Паровоз дал гудок, и мы двинулись дальше. Никто теперь не дремал. И песня не летела вместе с эшелоном вперед. Зато все вагоны полнились разговорами. Вспоминая их теперь, спустя многие годы, меня не покидают два чувства: удивление наивностью суждений большинства моих боевых товарищей о силе врага и сроках войны и гордости за твердую веру в несокрушимость нашей социалистической державы.　

Вологда встретила нас толпой народа на перроне вокзала, еще по-настоящему не осознавшей размаха беды, о которой город узнал из выступления В. М. Молотова, и окнами железнодорожных зданий, заклеенных крест-накрест бумажными полосками.　

— Чего это они стекла перекрестили? — спросил красноармеец, бегавший за кипятком. — Испужались самолетов, что ли? Так разве сюда фашиста допустят?　

— Всякое может быть, — сказал Шатков, он опять зашел в наш вагон, — у фашистов много авиации. Командир полка приказал установить у паровоза дежурство пулеметчиков. Конечно, врага мы вскоре отбросим с нашей территории, но горя он причинить нам может достаточно.　

Это были первые слова, услышанные мною, трезво оценивавшие возможные перипетии начавшейся войны. Петра Ивановича Шаткова, выходца из семьи уральских рабочих, в роте все уважали. Был он строг и справедлив. Часто запросто беседовал с бойцами. Я знал: у комроты есть жена и четырехлетняя дочурка.　

П. И. Шатков

Р. И. Инсафутдинов

На другой день шатковское «всякое может быть» подтвердилось. Над нашим эшелоном появился самолет. Мы заметили на нем кресты. Мнения разделились: одни говорили, что аэроплан санитарный, другие — немецкий. Последние оказались правы. Фашист-авиатор нас не бомбил, так как истратил боезапас на бомбежку шедшего впереди нас эшелона. Из пулемета были ранены четверо красноармейцев. Однако