Виктория Холт - Исповедь королевы
В доме было всего лишь восемь комнат. Нам всем показалось очень забавным одно странное изобретение: нечто вроде стола, который поднимался из подвального помещения в столовую. Такое приспособление было специально сконструировано для Людовика XV. Когда он привозил в Малый Трианон любовницу, которая не хотела, чтобы ее видели слуги, пищу готовили в подвальном помещении и поднимали вместе со столом наверх, в столовую, при этом не было необходимости посылать туда слугу. Мы пронзительно кричали и смеялись, когда это старое сооружение со скрипом двигалось вверх и вниз.
Дом был меблирован со вкусом. Несомненно, мой дедушка сам этим занимался. Не думаю, чтобы эту мебель с изысканно вышитой обивкой выбрала Дюбарри.
— О, это совершенство, просто совершенство! — кричала я, бегая из комнаты в комнату. — Как весело мне будет здесь!
Я подбежала к окну и, выглянув из него, увидела прекрасные газоны и сады. Здесь можно было так много сделать! Я могла бы заново обставить дом, если бы пожелала, хотя мне нравилась мебель, которая стояла в доме. Тут не должно было оставаться ничего слишком роскошного, что напоминало бы мне о Версале. Здесь я буду принимать моих самых близких друзей, в малом Трианоне мы перестанем быть королевой и ее подчиненными.
Из окон Версаль не был виден, и это придавало дому дополнительное очарование. Я смогу приезжать сюда, когда мне захочется забыть о дворце и о жизни при дворе.
Я была в восторге от того, что мой муж подарил мне этот маленький домик. Настолько он был очаровательнее, чем Le Grand Trianon[65], построенный Людовиком XIV для мадам де Ментенон! Он никогда не доставил бы мне такого удовольствия, как Малый Трианон.
Мне не терпелось отправиться обратно в Версаль, чтобы сказать мужу, как я очарована его подарком.
В феврале меня посетил мой брат Максимилиан. Матушка послала его в путешествие по Европе, чтобы завершить его образование. Было вполне естественно, что он приехал повидать меня. В то время ему было восемнадцать лет. Как только я увидела его, так сразу же поняла, насколько годы, проведенные во Франции, изменили меня. Это был тот самый маленький Макс, который сидел с Каролиной и со мной в садах Шонбрунна и смотрел, как наши старшие братья и сестры исполняют свои роли в спектаклях. Он всегда был круглолицым, но теперь стал толстым и выглядел неловким и каким-то неизящным.
Я стыдилась его, и в особенности теперь, когда так хорошо узнала французов. Можно было себе представить, что они будут говорить о нем, хотя и принимали его весьма милостиво. Но проявление любезности по отношению к Максу было бесполезно. Он не признавал ее. Он не понимал, какие ошибки совершает, и считал неправым всякого, кто не соглашался с ним. Он был совсем такой же, как Иосиф, но без присущего моему старшему брату здравого смысла.
Луи попросил Макса поужинать с нами наедине и вел себя так, будто тот был его братом. Мне было приятно задавать Максу вопросы о нашем доме и о матушке. Но чем больше я слушала его, тем больше понимала, насколько далека я стала от прошлой жизни. Целых пять лет прошло с тех пор, как я, обнаженная и дрожащая, стояла в «салоне Передачи» на песчаной отмели на Рейне. Я чувствовала, что стала настоящей француженкой, и, когда я смотрела на Макса — тяжелого, неуклюжего, лишенного чувства юмора, — я ничуть не жалела об этом.
Неизбежно должны были пойти сплетни о моем брате. Все его небольшие промахи были замечены и преувеличены. По всему двору его называли не эрцгерцогом, а эрцдураком, а мои враги распространяли на улицах Парижа всевозможные глупые истории о нем.
Макс не только был несведущ в вопросах французского этикета, но и решительно настроен на то, чтобы не подчиняться ему. Из-за этого возникли непредвиденные осложнения. Как член императорской семьи, проехавший с визитом, он обязан был посетить принцев королевской крови, и они ожидали его визита. Но Макс упрямо заявил, что, поскольку он гость в Париже, они должны первыми нанести ему визит. Обе стороны были непреклонны, и возникла трудная ситуация. Никто из них не хотел уступать, и в конце концов Макс так и не встретился с принцами. Герцоги Орлеанский, Конде и Конти заявили, что это было намеренным оскорблением королевской династии Франции.
Когда мой деверь граф Прованский давал банкет и бал в честь моего брата, эти трое принцев королевской крови принесли свои извинения и уехали из города, что было явным оскорблением в адрес моего брата.
Все это уже само по себе было достаточно плохо, но еще хуже было то, что, когда принцы демонстративно вернулись в Париж, люди толпились на улицах и приветствовали их, неодобрительно высказываясь об австрийцах.
Когда герцог Орлеанский явился ко двору, я упрекнула его.
— Король пригласил моего брата на ужин, чего вы ни разу не сделали, — сказала я.
— Мадам, — надменно ответил герцог Орлеанский, — я не мог пригласить эрцгерцога до тех пор, пока он не нанес мне визит.
— Опять этот вечный этикет! Как он утомляет меня!
Я была слишком импульсивна! Потом это истолковали так: «Она насмехается над французскими обычаями. Она собирается заменить их австрийскими». Мне следовало бы попридержать я зык. Я должна была почаще думать, прежде чем говорить.
— Мой брат приехал в Париж лишь на короткое время, — объяснила я, — У него так много дел!
Герцог Орлеанский холодно наклонил голову. Мой муж, заметив это, выразил свое недовольство, отлучив герцога Орлеанского вместе с Конде и Конти от королевского двора на неделю.
Но это было слабым утешением. Принцы постоянно появлялись на публике, и народ так приветствовал их, словно, отказавшись быть великодушными по отношению к моему брату, они совершили нечто очень смелое и похвальное.
Когда пришло время проводить Макса, я не жалела об этом. Поведение моей сестры Марии Амалии в Парме стало причиной разгоревшегося там скандала. Все это также стало предметом обсуждения в Париже. Все считали, что мои родственники пользуются дурной славой.
— Да чего же еще можно ожидать от этих австрийцев! — говорили люди друг другу.
Думаю, что после визита Макса народ Франции уже никогда не любил меня так, как прежде.
Пока я была занята Трианоном — в то время мои мысли занимал исключительно этот маленький домик — во Франции складывалось очень серьезное положение.
Хотя я и не отдавала себе в этом ясного отчета, но все же замечала, что король очень обеспокоен. Он не желал разговаривать со мной о том, что его так тревожило, потому что моя попытка заставить его восстановить в должности герцога Шуазельского лишь укрепила его в своем желании держать меня подальше от политики. Ему было приятно видеть, как я счастлива, получив Трианон, благодаря чему мне было чем заняться.
Насколько я понимаю, произошло следующее.
В августе Луи назначил генеральным контролером финансов Анна Робера Жака Тюрго, очень красивого мужчину в возрасте около сорока семи лет, с густыми каштановыми волосами, падавшими ему на плечи. У него были красивые черты лица и ясные карие глаза. Мой муж любил его, потому что между ними было определенное сходство. Оба они чувствовали себя неловко в шумной компании. Как-то раз я слышала, что Тюрго, будучи еще ребенком, обычно прятался за ширмой, когда в дом приходили посетители, и появлялся только после их ухода. Он всегда был неуклюжим и легко краснел от смущения. Эта его застенчивость, вполне естественно, и была тем качеством, которое так привлекало в нем моего мужа.
Луи был очень доволен этим назначением и рассказал мне кое-что о Тюрго. Но я была слишком занята своими собственными делами, чтобы долго слушать рассказ о нем. Все же кое-что я поняла. По мнению моего мужа, состояние финансов страны вызывало такую большую озабоченность, что Тюрго выдвинул программу, основанную на трех основных пунктах: никаких банкротств, никакого увеличения налогов и никаких займов.
— Видишь ли, — сказал мой муж, — существует только один путь, который даст возможность выполнить программу Тюрго. Это — строгая экономия с целью снижения расходов. Мы должны экономить двадцать миллионов в год, чтобы иметь возможность выплатить наши старые долги.
— Да, конечно, — согласилась я, но про себя подумала: «Для спальни подойдут бледно-голубой и бледно-вишневый цвета. Для моей спальни! В ней будет только одна кровать, и в доме не будет комнаты для моего мужа…»
У Луи был виноватый вид.
— Тюрго сказал мне, что я должен следить за собственными расходами и что мой главный долг — это долг перед народом. Он сказал: «Ваше Величество, вы не должны обогащать тех, кого вы любите, за счет народа!» И я от всего сердца согласен с ним. Я счастлив, что нашел такого способного министра.
— Да, так счастлив! — согласилась я, думая про себя: «Не нужно этого жесткого атласа! Не нужно этой тяжелой парчи! Это больше подходит для Версаля. Но для моего дорогого Трианона скорее подойдет мягкий шелк нежных тонов».