Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

– Мусенька, ты же мне льда не положила… – Миша уже устроил свою ногу на стул.

– Ты как беспомощный ребёнок! – незло говорит Муся и берёт бокал Миши с виски, но мини-шеф кричит: «Му-ся!»

Пьют все. Кроме Владика. Он свои порции отдаёт. Иногда певице – «на», – протягивает ей бокал с предложенным клиентом шампанским.

Муся уже поёт с мини-оркестром, перед столиком, взмахивая на первой фразе тонкой, аристократичной кистью руки.

У Владика есть кличка – Алёшка Дмитриевич, конечно, придумал. Владик-блядик. Тот не сердится. «За пизду – жизнь отдам!» – говорит он и трогает свой язык. У него, видимо, что-то не в порядке с желудком, но, естественно, все относили болезнь его языка за счёт любви Владика к пизде. «Ой, вкусная!»

Он открывал для себя в Париже сексуальные свои таланты и возможности. «Да, там в Союзе все какие-то убогие, жмутся, не дают. Не знаю, я никогда там так не ебался. Может, не попадались… Вот уж ты-то наверняка ебалась в пух и прах! – смеется он, обращаясь к Машке. – Но мы разного поколения. Вы уже в рот все ебали, можно-нельзя, а мы какие-то зачумлённые ещё были». Владик – блокадный ребёнок, воспитанный в детском доме, совращённый там кем-то из уголовных, – это он рассказывал певице: «Ты напиши, я много чего могу рассказать! Там всех ебли в жопу!» – для него иметь и значило быть.

– Я не могу спокойно на еду смотреть. Ну и что, может, я и жаден до еды, денег. Но у меня ничего не было всё моё детство. И мои родственники, когда я из детдома к ним пришёл, меня на хуй выгнали, и я до пятнадцати лет жил в голоде.

Машка же была из тех, о ком Ку-Клукс-Клан писал: «…это оттого что в Москве кусок / даром поколению ейному давался»[25]. Владик всегда очень старался угодить главному шефу оркестра Полю: «Шеф, вон там за восемнадцатым столиком, просили „Очи чёрные“, с деньгами!» Он, видимо, неплохо зарабатывал на чаевых. Но не только на них.

– Да мне деньги предлагали за тебя. Спрашивали о тебе. Но я им сразу говорил – десять тысяч выложите, тогда поговорим. И могли бы!

– Вы бы какой процент взяли? Или вам вообще отдельно собирались платить? – Машка серьёзно не относилась к таким предложениям, но ей было интересно.

– Да, я не могу всё-таки. А хуй их знает, кто они такие. Шейхи они или жулики. Может, садисты. Я им так потом и говорил – она моя коллега по работе, у вас с ней чего-нибудь не выйдет, а мне с ней каждый вечер работать. Ну их в жопу. Пусть сами ищут. А нелегко, видно. Столько у них денег, и то вот, просят. Боятся, конечно, с незнакомыми. Ну и интересно это им – экзотика. Хули брать просто блядь?! Когда есть охуительная тёлка русская, красивая, с характером, певица. Глотка какая… Ой, я смотрел этот фильм, как его, про горло что-то в названии…

– «Deep throat»? Где же Вы его видели? Ему уже лет пятнадцать, – Машка, конечно же, смотрела этот шедевр порнухи в Голливуде, в 77-м году.

«По ком, по ком ты слёзы проливаешь…» – пела уже Лана.

– Дети, дети, потише, вы тут разошлись… Всё-таки клиенты же, – Вячеслав шёл, приглядываясь в темноте. – Владик, Вас к телефону.

Данила, спорящий (о Болгарии или Польше, разумеется) со Зденеком, протянул Вячеславу бокал с виски, но тот отказался: «Я водочки там у себя выпью, за твоё здоровье. Только не очень громко… Машенька, ваш голос, такой зычный, ну прямо… Ох, как мне не хочется быть надсмотрщиком, боже мой…» – уходит он своей пингвиньей походкой.

– Папочка… – смеётся Лёша Бляхов, тоже пока сидящий на балконе.

Лексикон урождённых русских, проживающих в Париже всю жизнь, был насыщен уменьшительно-ласкательными – «милый» и «душка», «водочка» и «винишко», даже такую жуткую вещь, как язву желудка, называли «язвочкой»! Лёша Бляхов был здесь, пожалуй, единственным Машкиным другом. Это он, милый Лёша, принёс ей кота. У самого Лёши дома был зоопарк – пять котов, кошек, несколько собак. Он был президентом общества домашних птиц. Куры, павлины, утки и гуси, перепела и чёрт-те кто ещё жили с ним в пригороде Парижа. Он дольше всех работал в «Разине». Открывал, можно сказать, его с хозяйкой.

До «Разина» этот ресторан назывался «Драдор». Но однажды вечерком хозяин «Золотой Шторы» был найден в мусорном баке. Мёртвым, разумеется. Хозяйка «Разина» называла ресторан своим ребёнком. Незаконным, может быть…

– Вот с кого надо брать пример! Это, я понимаю, деловая женщина! Всех объебала, – говорил Владик.

Помимо «Разина» у хозяйки был ещё русский ресторан, кстати, описанный Ремарком. Плюс знаменитое кабаре, плюс несколько бардаков на Пигале. И всё это она отсудила у родственников скоропостижно скончавшегося мужа.

– Она мне сама рассказывала: «Мусенька, он упал прямо передо мной, рухнул!» – и Муся показывала, как рухнул супруг хозяйки, взмахнув руками.

Рухнул он, якобы надорвавшись, пытаясь сдвинуть… автомобиль (!), застрявший на дороге. «Сахару в бензобак кто-то подложил», – смеялись некоторые. «Что за дураком надо быть, чтобы пытаться машину сдвинуть!?» – говорили другие. Или: «А она ему не помогала двигать?.. Может, она помогала тому, чтобы автомобиль застрял?!» Всевозможные ходили версии. Но нельзя отрицать возможности того, что это действительно был несчастный случай и хозяйка вовсе не хотела избавиться от своего супруга. Может, она любила его, взявшего её, польскую беженку, из кордебалета, «обувшего, одевшего и вытащившего из грязи»…

Эту женщину можно было бы назвать верхом самоконтроля. Машка её сравнивала с первоклассными советскими блядями, любовницами подпольных грузинских миллионеров. У них всё было отработано, у этих женщин – каждый нерв лица под контролем. С ними никогда не могло произойти чего-то случайного. Они никогда не показывали своего настроения. Они сидели в отработанных годами позах, отвечали поставленными голосами, голоса никогда не повышая. Они точно знали, когда молчать, а когда ответить. Они ни секунды не заставляли себя ждать и вовремя вставали из-за стола, из постели, выходили из туалета через ровно положенное на напудривание носа время. Они никогда не напивались или не пили вообще. Они не курили, раздражая дымом мужчину, которому врач запретил курить.