Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

— Нет у меня никаких документов, — огорчился Мишка.

На помощь Алымову поспешил Николаев.

— Есть, есть у него документы. Покажи-ка им, Михаил Федорович, свой главный документ.

Мурзин зачитал содержание Мишкиной квитанции, спустился с ней в зал, стал носить по рядам.

Удостоверившись, что Мишка действительно сдал свой налог, люди потеряли интерес к квитанции, уставились на Николаева: что этот скажет?

Петр Михайлович сначала рассказал о международном положении. Слушали его без особого внимания. И лишь когда Николаев, заканчивая эту часть выступления, сказал, что положение Советской России в мире укрепляется, в зале наступило оживление. Посветлели лица мужиков и баб: значит, войны не предвидится.

А Николаев продолжал:

— Месяц назад, товарищи, я вам рассказывал, какое горе постигло поволжские губернии. С тех пор положение с обеспечением страны хлебом еще более осложнилось. Голодают миллионы людей. Даже в Москве не хватает хлеба, товарищи. Останавливаются заводы, фабрики…

Голос Николаева дрогнул.

— Позавчера в губернскую комиссию по организации помощи голодающим поступила телеграмма. Разрешите ее зачитать.

Подкрепляя каждую фразу резким взмахом руки, как бы упреждая сомнения сидящих в зале, Петр Михайлович читал телеграмму, полученную из второго Донокруга, излишне громко, будто боялся, что ее содержание не расслышат в задних рядах.

— Вот так, товарищи, поставлен вопрос, — стал итожить разговор Николаев. — На вас сейчас с надеждой смотрят Москва, вся наша многострадальная республика. В голодающие губернии, — снова повысил голос Петр Михайлович, — уже начали поступать пожертвования: яйца, сало, хлеб. И из других стран подсобляют люди. Но этого продовольствия все равно недостаточно. Выживут голодающие или нет — зависит от вас. Вопрос о помощи голодающим — это вопрос самого существования республики, Советской власти, — закончил Николаев.

— Поможем, что там говорить, — протянул неуверенно кто-то в зале. Большинство же мужиков и баб пока отмалчивалось. Ох и трудно вот так, сразу, без обдумывания отвечать прудковцам на главный вопрос Николаева.

1

В конце сентября на землю легли первые осенние заморозки. Заполыхали березы. Давно отгнездились, отгомонили скворцы, сбившись в стаи, отлетели на юг.

Погрузись в раздумья, осень чего-то выжидала, словно давала возможность людям допахать зябь, взвесить и перемерить десятки раз взвешенный и перемеренный хлеб.

Спокойнее и увереннее чувствовал себя тот, кто загодя, без волынки рассчитался с государством. Политика государства в хлебном вопросе помаленьку завоевывала поддержку крестьянина, а кое-где даже и кулака, без которой немыслимы спасение голодающих, работа заводов, фабрик, прочность Советской власти.

У крестьянина были свои планы. Хлебушек, как там ни худо-бедно, у него есть. Оставлено и на черный день, и на семена, а кое у кого и на продажу. Тем, кто своевременно рассчитался с продналогом, сельсовет выдал справки.

Ожили базары: и хлеба на них стало больше, и лошадей, и птицы. Хоть и редко, но все-таки в лавках стали появляться гвозди, керосин и ситец.

В то погожее сентябрьское утро перемерял хлеб и Бородавка.

— Никого ко мне не пускай, — строго-настрого предупредил Кузьма супругу. Громыхнул дверной задвижкой, уединился в амбаре, зажег семилинейную лампу. Даже без того, закопанного в двух ямах, зерна и за вычетом семян выходило, что в закромах у Кузьмы двести пудов с гаком. Потеплело на душе у Бородавки, заиграли в глазах искорки. Надо же, двести пудов! А месяцем раньше набиралось сто семьдесят восемь. Да это же должники вернули хлеб.

Но недолго радовался Кузьма. Куда его девать? Кинулся было в сельсовет за справкой, чтоб на базаре хлеб продать, но Макар Васильевич такой шум поднял, что пришлось уйти несолоно хлебавши. А без справки не повезешь. Кузьма не раз раньше продавал хлеб на базаре, никакой справки не требовалось. Вот еще что эти советчики выдумали: на каждом шагу мужику ставят подножку.

За амбарной дверью послышались торопкие шаги Авдотьихи. Она изо всех сил рванула ручку.

— Милиция!

Милиционеры сами открыли ворота подворья. Тут они и застали бледного и растерянного Кузьму. Бумажку ему показали. В ней значилось, что по решению уездного продсовещания Кузьма подлежит аресту за саботаж.

— Какой еще саботаж? — не понял Бородавка.

Милиционеры рассказали ему, что обвиняется он в укрытии земли, в агитации крестьян против сдачи продналога. Потом произвели обыск.

— А эта штуковина у тебя откуда? — поинтересовались они, когда на чердаке обнаружили обрез.

— Ребятишки где-то нашли.

— Ты бреши, да знай меру.

— Достукался ты, Кузьма. Я же тебя предупреждал, — словно бы оправдывался за свою недоработку перед милиционерами Макар Васильевич. — Вот посидишь, узнаешь, почем фунт лиха. И тебя, Шишлов, то же самое ждет. — Председатель сельсовета заодно пригрозил и Илюхе, присутствовавшему при аресте Бородавки.

Анненков упирался, когда вели его к бричке. К нему бросилась Авдотьиха, вцепилась в подол рубахи, заголосила горько и безутешно.

— Хватит реветь, — осек супругу Бородавка. — Ишь, нюни распустила. Через недельку возвернусь.

Милиционеры делали свое дело спокойно. Они предусмотрительно усадили Кузьму меж собой, и бричка, тяжело пружиня рессорами, покатила по направлению к Курску, сопровождаемая безмолвными взглядами жизловских мужиков и баб да собачьим лаем.

Просидел Кузьма под арестом неделю. Не мог отойти он от злобы, все бранил Макара Васильевича: «Ах, паршивая овца. Ну, погоди, стерва».

Освободили Кузьму из-под ареста с условием, что, приехав домой, он в пятидневный срок отвезет причитавшийся с него продналог.

— Ладно уж, так ентому и быть, — пообещал Бородавка.

Кузьма хитрил. Он еще надеялся, что не все потеряно. В крайнем случае можно отсидеть второй срок, зато хлебушек останется в целости и сохранности. Одного опасался Бородавка, как бы в его отсутствие не выгребли власти зерно из амбара, ведь Макарка со своими голодранцами на все способен.

Бородавка выискивал в характере Макара слабинки, действуя на которые можно как-то по-хорошему договориться, ублажить его. Может, мешка два ржи дать ему задарма? Это с виду Макар такой грозный. А поставь-ка перед ним на стол четверть самогона, сразу разомлеет.

Но и эту затею с зерном и особенно с самогоном пришлось отбросить. Что-то ни разу не замечал его Кузьма пьяным. Дорогой решил: частичку хлеба для отвода глаз начальству все же можно отвезти, скорее отстанут.

Анненков спешил домой. И все же, как ни торопился, Кузьма решил завернуть на Осокоревский хутор к своей дальней родственнице. Места там глухие, что хочешь спрятать можно. У бабки Поликарповны с полдесятины земли, никакого налога с нее не причитается по новому закону. Значит, и сельсоветскому