Первая капля - Роман Золотов
— Слушаю, — голос на том конце был глухим, словно его пропускали через искажение. Ни имени, ни интонаций. Только деловая, холодная готовность.
— У меня есть кое-что, — сказал Чтец тихо, почти шёпотом. — Это не для общего доступа. Не для пересылки. Только для личной встречи и… за очень хорошую плату.
Пауза.
— Мы не покупаем непроверенную информацию, — отсекал собеседник.
Чтец усмехнулся. Беззвучно. Криво.
— Это проверенная информация, это воспоминания, их нельзя подделать, — сказал он. — Это товар, который стоит больше, чем все ваши текущие контракты вместе взятые. Думаю, вы бы хотели иметь компромат на Воронцова. Но я буду готов расстаться с информацией только после того, как увижу полную предоплату.
— Ты слишком самоуверен.
— Я расчётлив, — поправил Чтец. И это было правдой. Но не всей. Он был не просто расчётлив. Он был зол. Тихой, многолетней злостью человека, которого годами держали в тени и говорили, что солнце — не для него.
— Знаю, что у вас есть возможности, — продолжил он в трубку, и голос его стал ровнее, жёстче. — Знаю, что вы хотите ослабить Воронцова. У меня есть то, что сделает это за один вечер. Но если вы решите, что от меня можно избавиться… То сильно сомневаюсь. Вы не сможете получить подобную информацию от кого-то ещё.
Он почти слышал, как на том конце взвешивают. Как считают. Как решают, стоит ли связываться с псиоником, который знает слишком много. Что ж. Пусть считают. Он тоже считал. Двадцать лет. Каждый день. Каждую улыбку, каждый поклон, каждое «не распыляйся».
— Назови цену.
Чтец закрыл глаза. На мгновение перед ним встало лицо графа — то, которое он видел в мыслях, когда читал его поверхностно, украдкой, запрещая себе заглядывать глубже. Презрение. Спокойное, привычное, как дыхание. Воронцов не считал его врагом. Воронцов вообще не считал его кем-то, с кем стоит считаться. И это было хуже ненависти.
— Личное дворянство, — сказал Чтец. — Поместье в Пермском Княжестве. Пять миллионов рублей. Половина — сейчас. На мой счёт, который вы знаете. Вторая половина — когда я передам вам пакет с расшифровкой и образцами. И предупреждение: если вы попытаетесь меня подставить, я уничтожу вас. Я сообщу Воронцову, кому я продавал информацию пять лет. Вы не можете прямо противостоять ему. И потонем мы вместе.
Он ухмыльнулся в трубку. Но ухмылка была невесёлая. Это была улыбка человека, который наконец сбрасывает чужую руку и берёт свою судьбу. Пусть даже через предательство.
Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы Чтец почувствовал — его слушают всерьёз.
— Счёт будет пополнен через час. Жди сигнала.
— Жду, — ответил Чтец и отключился.
Он убрал телефон в потайной ящик, запер на ключ и перевёл дыхание. Пальцы всё ещё дрожали. Он посмотрел на них — эти руки двадцать лет сжимали чужие секреты и отдавали их Воронцову. И ни разу — ни разу, — Воронцов не сказал: «Спасибо, Анатолий. Я ценю то, что ты делаешь».
Он поднялся и посмотрел в маленькое зеркало на стене — единственное украшение этой каморки. Из зеркала на него смотрел человек с усталыми глазами и плотно сжатыми губами. Не красавец. Не дворянин. Просто Чтец. Просто псионик. Просто пешка.
— Ну что ж, — сказал он своему отражению. — Посмотрим, кто из нас пешка, ваше сиятельство.
* * *
Через час. Кабинет графа.
Граф Воронцов сидел в кресле у камина, глядя на огонь. Перед ним стоял Григорий Алексеевич — неподвижно, сложив руки за спиной. В камине потрескивали дрова.
— Чтец вас предаст, — сказал Григорий. — Он слишком долго играет на две стороны, ранее мы скармливали ему дезинформацию, но сейчас вы позволили ему узнать то, что знать никому не положено.
Граф не повернул головы.
— Потому что он стал мне не нужен, — отмахнулся граф.
— В расход? — спросил Григорий безэмоционально.
Тишина.
— Под стражу… пока что, — наконец сказал граф, и его голос был ровным, как лезвие. — Он ещё сыграет свою роль.
Он чуть повернулся, и в отсвете камина блеснули его чёрные глаза.
— Пусть торгуется. Пусть думает, что он умнее. Но ты, Григорий, держи ухо востро. И за гостем присматривай. А что касается Чтеца… — граф чуть повернул голову, и в отсвете камина блеснули его глаза. — Песковы давно точат на меня зуб. Пора напомнить им, что у меня тоже есть ножи. И один из них они только что купили сами.
— Будет сделано, ваше сиятельство, — ответил Григорий, и в его голосе не было ни тени сомнения.
Граф снова повернулся к огню, и в его позе чувствовалось ледяное спокойствие человека, который уже знает, что все фигуры расставлены на доске, а до мата остался один ход.
Глава 4
Ужин принесли, когда за окном уже начало смеркаться. Сначала я услышал шаги — не тяжёлые, как у гвардейцев, а мягкие, почти неслышные. Дверь открылась без стука, и вошёл лакей в белом фартуке, неся перед собой большой деревянный поднос, от которого поднимался пар. Он поставил его на столик, коротко поклонился и вышел так же бесшумно, как и появился.
Я остался сидеть у окна, глядя на поднос. Пять секунд, просто принюхивался к еде. Никогда не чувствовал ничего подобного в Куполе. Там пахло стерилизатором и синтетическим жиром. А здесь...
Я подошёл ближе.
На подносе стояла глубокая миска, доверху заполненная чем-то тёмным, густым, с плавающими кусками мяса и овощей. Пар поднимался над ней, смешиваясь с ароматами — мясо, лук, коренья, зелень. Я невольно сглотнул. Рядом — ломоть чёрного хлеба, ещё тёплый, с хрустящей коркой, и небольшой кувшин с прозрачной жидкостью, в которой плавали кусочки яблок и палочка корицы.
Сел за стол, взял ложку — тяжёлую, с резной ручкой. Зачерпнул. Поднёс ко рту. И замер на секунду. Сначала я попытался вспомнить, когда в последний раз я испытывал желание поесть. Когда каждый день ешь безвкусную «питательную смесь № 3», то не будешь испытывать особую тягу к еде. Но тут голод проснулся — по-настоящему, живая потребность, от которой урчит в животе и пересыхает во рту. В Куполе еда была топливом. Здесь она была чем-то вроде искусства.
Сделал глоток. Горячий бульон обжёг язык, но я не остановился — слишком вкусно. Мясо разваливалось на волокна, пропитанное соком и специями, которые я не мог назвать, но чувствовал каждую ноту. Яблочный морс оказался прохладным, с кислинкой. Я жевал хлеб, и внутри разливалось тепло. Не какая-то пресловутая магия, а просто настоящая еда, которой я не знал никогда.
Я съел всё. До дна. Вытер рот рукавом —