Чарльз Диккенс - Барнеби Радж

В этот-то уголок Лондона попал секретарь, следуя за двумя людьми, которые привлекли его внимание, и здесь увидел, как они вошли в одну из самых жалких лачуг, состоявшую из одной только комнаты, да и то очень небольшой. Подождав на улице, пока не услышал их голоса и нестройное пение, ясно показывавшее, что они навеселе, он только тогда прошел к дому по качающейся доске, переброшенной через канаву, и постучал в дверь.

— Мистер Гашфорд! — с явным изумлением воскликнул отворивший ему мужчина, вынимая трубку изо рта. — Вот не думал, не гадал, что вы окажете мне такую честь! Входите же, мистер Гашфорд, входите, сэр!

Не ожидая вторичного приглашения, Гашфорд вошел с самой любезной миной. На ржавой решетке очага горел огонь (несмотря на то, что весна наступила давно, вечера были холодные), а на табурете у огня сидел Хью и курил. Деннис придвинул гостю единственный стул и сам сел на табурет, с которого только что встал, чтобы открыть дверь.

— Что слышно, мистер Гашфорд? — спросил он, снова сунув трубку в рот и бросив искоса взгляд на секретаря. — Есть уже какой-нибудь приказ из штаба? Приступаем, наконец, к делу?

— Пока ничего, — отозвался секретарь, приветливым кивком здороваясь с Хью. — Но лед тронулся! Сегодня уже была небольшая буря, не так ли, Деннис?

— Ну, какая это буря! — проворчал палач. — Так, безделица. И вполовину не то, что было бы мне по вкусу.

— И не по мне тоже такие безделицы! — подхватил Хью. — Дайте нам дело боевое, чтобы разгуляться как следует, хозяин! Ха-ха-ха!

— Но вы же не хотели бы такого дела, которое пахнет кровью? — промолвил секретарь с самым зловещим выражением лица, но самым вкрадчивым тоном.

— Не знаю, — ответил Хью. — Что прикажут, то и буду делать. Я не привередлив.

— И я тоже, — гаркнул Деннис.

— Молодцы! — сказал секретарь тоном пастыря, благословляющего их на великий подвиг доблести и мужества. — А кстати, — он сделал паузу и погрел руки над огнем, затем вдруг поднял глаза. — Кто это сегодня бросил камень?

Мистер Деннис крякнул и покачал головой, словно говоря: «В самом деле, непонятно!» А Хью продолжал молча курить.

— Меткий удар! — продолжал секретарь, снова протянув руки к огню. — Хотелось бы познакомиться с этим человеком.

— В самом деле? — переспросил Деннис и посмотрел ему в лицо, точно желая убедиться, что он говорит серьезно. — Хотите познакомиться?

— Разумеется.

— Ну, так, с божьей помощью, познакомитесь. — Палач хрипло захохотал и концом трубки указал на Хью. — Вот он перед вами. Он самый. И клянусь небом и веревкой, мистер Гашфорд, — добавил он шепотом, придвинувшись вплотную к секретарю и подталкивая его локтем, — презанятный парень, доложу я вам! Его, как настоящего бульдога, все время приходится держать на привязи. Если бы не я, он бы сегодня прикончил этого католика и в одну минуту взбунтовал бы народ.

— А почему бы и нет? — воскликнул Хью сердито, услышав последние слова Денниса. — Что толку тянуть да откладывать? Куй железо пока горячо — вот это По-моему!

— Ишь какой торопыга! — отозвался Деннис, покачав головой с видимым снисхождением к наивности своего молодого приятеля. — Ну, а если железо еще не горячо, братец? Раньше чем поднять народ, надо хорошенько разогреть в нем кровь. А сегодня не было ничего такого, что могло бы достаточно рассердить его — это я тебе говорю. Если бы не я, ты испортил бы нам всю будущую потеху и погубил бы нас.

— Это верно, — сказал Гашфорд примирительно. — Деннис совершенно прав. Он хорошо знает жизнь.

— Как же мне ее не знать, мистер Гашфорд, когда я стольким людям помогал расстаться с нею? — шепнул палач, прикрывая рот рукой и многозначительно ухмыляясь.

Секретарь хихикнул, чтобы удовлетворить Денниса, Затем обратился к Хью:

— Вы легко могли заметить, что я придерживаюсь именно такой тактики, о какой говорит Деннис. Вот, например, сегодня я упал, как только на меня набросился Этот Хардейл. Я не хотел сопротивляться, чтобы, боже упаси, не вызвать преждевременной вспышки…

— Истинная правда, черт возьми! — воскликнул Деннис с громким хохотом. — Преспокойно шлепнулись на землю, мистер Гашфорд, и растянулись во всю длину. Я даже подумал: «Ну, конец, видно, нашему мистеру Гашфорду!» Отродясь не видывал, чтобы живой человек лежал так тихо и смирно! С этим папистом шутки плохи, что и говорить!

В то время как Деннис гоготал и, сощурив глаза, переглядывался с вторившим ему Хью, лицо секретаря могло бы служить моделью для изображения дьявола. Он сидел молча, пока оба приятеля не угомонились, а тогда сказал, озираясь вокруг:

— Здесь у вас очень уютно, Деннис, и я охотно посидел бы подольше, хотя отсюда и небезопасно возвращаться одному вечером. Но милорд настойчиво просил меня отужинать с ним сегодня, и мне пора идти. Как вы и сами догадались, я, собственно, пришел к вам по делу… Да, я хочу дать вам небольшое поручение, очень для вас лестное. Если мы рано или поздно будем вынуждены… а ручаться ни за что нельзя, в нашем мире все так ненадежно…

— Верно, мистер Гашфорд! — перебил его палач, с важностью кивнув головой. — Господи, сколько я на своем веку перевидал случайностей и неожиданных перемен! Мне ли не знать, какая ненадежная штука — человеческая жизнь!

Решив, вероятно, что тема эта слишком обширна, попросту неисчерпаема, Деннис умолк, запыхтел трубкой и посмотрел на собеседников.

— Так вот, — продолжал секретарь медленно и с подчеркнутой выразительностью, — нельзя знать, как все сложится. И на тот случай, если нам придется против воли прибегнуть к силе, милорд — он сегодня был обижен так тяжко, как только могут обидеть человека, — милорд, которому я вас обоих рекомендовал как надежных и верных людей, поручает вам почетное дело — наказать этого Хардейла. Можете расправиться, как хотите, с ним и его семьей, и помните — никакой пощады! Разнесите его дом, камня на камне не оставьте. Грабьте, жгите, делайте, что вам заблагорассудится, дом нужно сровнять с землей! Пусть Хардейл и все его близкие останутся без крова, как брошенные матерью новорожденные младенцы. Вы меня поняли? — Гашфорд замолчал и медленно потер руки.

— Как не понять, хозяин? — воскликнул Хью. — Чего яснее! Вот это здорово, ей-богу!

— Я так и знал, что это поручение придется вам по душе, — сказал Гашфорд, пожимая ему руку. — Ну, до свиданья. Не провожайте меня, Деннис, не надо. Я сам найду дорогу. Мне, может быть, прядется еще бывать здесь — так лучше, если не придется всякий раз вас затруднять. Покойной ночи!

Он вышел и закрыл за собой дверь. А Хью и Деннис переглянулись и подмигнули друг другу. Деннис помешал огонь.

— Это уже как будто похоже на дело, — сказал он.

— Еще бы! — подтвердил Хью. — Это я люблю.

— Я слыхал, что у мистера Гашфорда замечательная память и железная воля, — сказал палач. — Он ничего не забывает и ничего не прощает. Выпьем за его здоровье.

Хью охотно согласился — на этот раз он не пролил на пол ни капли. И они выпили за здоровье секретаря, ибо это был человек вполне в их вкусе.

В то время как низкие люди, покорствуя своим дурным страстям, готовили черное дело и покров религии, которым прикрывались гнуснейшие безобразия, грозил стать погребальным саваном для всего лучшего и мирного, что было в тогдашнем обществе, произошло нечто, снова изменившее жизнь двух людей, с которыми мы давно расстались и к которым нам теперь следует вернуться.

В одном провинциальном городке Англии, жители которого кормились трудами рук своих — обрабатывали и плели солому для шляп и других принадлежностей туалета, а также разных украшений — жили теперь, скрываясь под вымышленной фамилией, Барнеби и его мать. Жили в неизменной бедности, без всяких развлечений, но и без особых забот, если не считать тяжкой борьбы изо дня в день за кусок хлеба насущного, который зарабатывали в поте лица. Ничья нога не ступала на порог их убогого жилища с тех пор, как они пять лет назад нашли приют под его кровлей, и все эти годы они не поддерживали никакого общения с тем миром, из которого бежали. Спокойно трудиться и посвятить все силы, всю жизнь своему несчастному сыну — вот чего хотела вдова. И если можно говорить о счастье тех, кого грызет тайная печаль, — миссис Радж была теперь счастлива. Спокойствие, покорность судьбе и горячая любовь к тому, кто так нуждался в ее любви, составляли весь тесный круг ее утешений, и, пока ничто не врывалось в него, она была довольна.

Для Барнеби время летело стрелой. Дни и годы проносились, не озаряя ни единым лучом его разум, и в глубоком мраке его не видно было просвета. Барнеби часто целыми днями сиживал на низенькой скамеечке у огня или на пороге их коттеджа, работал (он тоже выучился ремеслу, которым занялась вдова) и слушал сказки, которые мать рассказывала ему, пытаясь этим удержать его подле себя. Барнеби не запоминал их, и выслушанная вчера сказка назавтра уже казалась ему новой. Увлеченный ими, он терпеливо сидел дома и, с жадностью ребенка внимая всему тому, что рассказывала мать, усердно работал от зари до полной темноты, когда уже ничего нельзя было разглядеть.