Уильям Фолкнер - Избранное

Нарцисса сошла вниз по лестнице. В гостиной топился камин. Он, правда, уже догорал, и она подбросила угля и раздула огонь. Это будет первое, что он увидит, когда войдет в дом; быть может, он удивится, а быть может, догадается, почувствует, что она здесь. Ей захотелось позвонить ему по телефону, но, поколебавшись, она решила, что лучше сделает ему сюрприз. А вдруг он из-за дождя не пойдет домой обедать? Взвесив такую возможность, она представила себе, как он идет по улице под дождем, и тотчас же подбежала к стенному шкафу под лестницей и открыла дверцу. Так и есть, предчувствие ее не обмануло — и пальто и плащ висят на месте, зонтика он наверняка тоже не взял; и снова ее охватило раздражение, досада и ничем не замутненная нежность, и снова все стало на свои прежние места, а все, что потом появилось между ними, рассеялось, словно дым.

В прежние времена ее рояль с наступлением холодов всегда переносили в гостиную. Но теперь он все еще стоял в другой, меньшей комнате. Здесь тоже был камин, но его еще не растопили, и в помещении было прохладно. Клавиши под ее руками издали глухой аккорд — в нем тоже звучали осуждение и упрек, и она вернулась к огню и стала так, чтобы видеть через окно аллею под мокрыми сумрачными кедрами. Маленькие часы на каминной полке у нее за спиной пробили двенадцать, и она подошла к окну и прижалась носом к холодному стеклу, замутив его своим дыханьем. Теперь уже скоро: он не замечал времени, но никогда не опаздывал, и всякий раз, как в поле зрения появлялся зонтик, сердце замирало у нее в груди. Но это был не он, и Нарцисса провожала взглядом шлепающего по лужам человека до тех пор, пока ей не удавалось разглядеть его физиономию, и потому увидела Хореса только тогда, когда он дошел уже до середины аллеи. Поля шляпы были опущены на лоб, воротник пиджака поднят до ушей, и, как она и думала, у него даже и зонтика не было.

— Ах ты дурень, — сказала она, ринулась к дверям и через матовое стекло увидела, как его смутная тень перепрыгивает через ступеньки. Он распахнул дверь и вошел, хлопая мокрой шляпой по ноге, не замечая ее до тех пор, пока она не подошла вплотную.

— Дурень, почему ты без плаща? — проговорила она.

Мгновенье он смотрел на нее своим безумным, робким и беспокойным взглядом, потом воскликнул: «Нарси!» — лицо его засветилось, и он схватил ее мокрыми руками.

— Пусти! — кричала она. — Ты весь мокрый!

Но он поднял ее, прижал к своей промокшей насквозь груди, повторяя: «Нарси, Нарси», и, когда его холодный нос коснулся ее лица, она ощутила на губах вкус дождя.

— Нарси, — еще раз сказал он, обнимая ее, и она перестала вырываться и прижалась к нему. Потом он внезапно выпустил ее, вскинул голову, впился в нее мрачным взглядом и проговорил: — Нарси, неужели этот грубый негодяй…

— Да нет же, нет! — отрезала она. — Ты что, с ума сошел?

Потом снова прильнула к нему, забыв об его мокрой одежде, так крепко, как будто ни за что не хотела отпускать.

— О Хорри! — сказала она. — Я так подло с тобой поступила!

На этот раз навстречу шел форд, и, когда шофер попытался выровнять его на предательской, покрытой подтаявшим льдом дороге, его стало бешено швырять из стороны в сторону, и в этот короткий миг между воротником шофера (он был без галстука) и женским чулком, который он намотал себе на голову под шляпой и завязал под подбородком, Баярд увидел его кадык, скачущий, словно перепуганный щенок в пеньковом мешке, и коротко усмехнулся. Все это промелькнуло и скрылось позади, Баярд резко вывернул руль, отпустил сцепление, мотор взревел, огромный автомобиль занесло на скользкой поверхности, и перед его глазами, вызывая чувство тошноты, снова выплыл застрявший в грязи форд. Потом форд опять уплыл из поля зрения, когда Баярд снова вывернул руль и для большей устойчивости включил сцепление, по автомобиль упорно не желал становиться на колеса, и его медленно несло вбок, а морозный декабрьский мир, вызывая головокружение и тошноту, смещался в поперечной плоскости. Старого Баярда швырнуло на внука, и тот уголком глаза увидел, что старик ухватился рукой за верхний край дверцы. Теперь автомобиль встал носом к крутому холму, на котором было расположено кладбище; прямо над их головами, окруженный недвижными кедрами, театральным жестом простер каменную руку Джон Сарторис, зорко всматриваясь в долину, где на протяжении двух миль перед его высеченными из камня глазами тянулась построенная им железная дорога. Баярд еще раз вывернул руль.

С противоположной стороны дороги зияла отвесная пропасть. Здесь, на крутом откосе, поросшем карликовым кедром и изрытом бурыми бороздами, в тех местах, куда еще не добралось солнце, лежали грязные комья снега и серебрился тонкий ажурный иней. Задняя часть автомобиля на мгновенье, казавшееся бесконечным, повисла над этим провалом, но в конце концов автомобиль снова повернулся и с работающим на полную мощность мотором, не снижая скорости, крутился до тех пор, пока опять не стал носом к спуску. Но он все равно никак не мог попасть в колею, и, хотя они спустились почти до самого подножья холма, Баярд понял, что на дороге ему не удержаться. Перед тем как с нее соскользнуть, он резко повернул к пропасти, и автомобиль на секунду, словно переводя дух, лениво повис над пустотой.

— Держись! — крикнул Баярд деду, и они нырнули вниз.

Мгновенье полной тишины, в котором исчезло всякое ощущение движенья. Потом вокруг затрещали раздавленные низкорослые кедры, по радиатору со свистом захлестали ветви, злобно норовя треснуть седоков по головам; они наклонились вперед, уперлись ногами в пол, и автомобиль начал описывать длинную дугу. Снова беззвучная пустота, потом резкий толчок, от которого рулевое колесо ударило Баярда в грудь и, вырываясь из рук, чуть не выдернуло их из суставов. Деда швырнуло вперед, и Баярд, выбросив поперек руку, едва успел удержать старика, который чуть не выбил головою стекло.

— Держись! — крикнул он.

Автомобиль, не снижая скорости, несся вперед, и Баярд, ухватившись за прыгающий руль, повернул вниз, на дно оврага, дал газ, и на полной скорости, усиленной еще инерцией паденья, автомобиль затрясся, с грохотом обрушился на дно рва, повернул, поднялся на низкий в этом месте откос и снова выехал на дорогу. Баярд затормозил.

С минуту он сидел не двигаясь.

— Фью, — проговорил он наконец. — Милосердный боже.

Дед неподвижно сидел рядом, все еще вцепившись рукою в дверцу и слегка наклонив голову.

— Пожалуй, теперь можно и закурить, — сказал Баярд. Он нашарил в кармане сигарету и спички; руки у него дрожали. — Когда нас занесло, я снова вспомнил про этот проклятый бетонный мостик, — извиняющимся тоном пояснил он. Жадно затянувшись, он взглянул на деда. — Ну, как ты там, в порядке?

Старый Баярд ничего не ответил, и, вынув изо рта сигарету, Баярд пристально на него посмотрел. Тот по-прежнему сидел, слегка наклонив голову и держась рукою за дверцу.

— Дедушка! — нетерпеливо сказал Баярд. Но старый Баярд не шелохнулся. Не шелохнулся он даже тогда, когда его внук бросил сигарету и грубо тряхнул его за плечи.

Неутомимая лошадка-пони взнесла его на последний кряж, и в низком декабрьском солнце тень их пересекла гребень холма и скрылась позади в долине, откуда, резко взрывая тихий морозный воздух, доносилось визгливое тявканье собак. «Молодые псы», — заметил про себя Баярд и, направив свою лошадь по еле различимой царапине дороги, прислушался к их истерически пронзительному визгу, который гулким эхом отдавался в ушах. Неподвижно сидя в седле, он явственно ощущал морозное дыхание воздуха. Несмотря на полное безветрие, в вершинах сосен у него над головой звучал беспокойный сухой шелест, как будто разлитый в воздухе мороз обрел здесь наконец свой голос, а еще выше, в вечерней синеве, тупым треугольником тянулась стая гусей. «Быть гололеду», — подумал он, наблюдая за ними и представляя себе черную заводь, в которой они остановятся на отдых, где штыками ощетинились мертвые стебли камыша, а вокруг в хрупкой темноте вот-вот сгустится и застынет стеклянистая водная зыбь.

Позади волна за волною катилась земля; голубая, как дым от костра, она тонкой струйкой застывающей крови растворялась в вечернем небе. Повернувшись в седле, он немигающим взором смотрел на солнце, которое, словно разбитое о гребни холмов яйцо, алым пятном расплылось на горизонте. Это предвещало перемену погоды, и, надеясь почуять запах снега, он полной грудью вдохнул неподвижный колючий воздух.

Лошадка-пони фыркнула, на всякий случай мотнула головой и, убедившись, что седок ослабил поводья, опустила нос и снова фыркнула в мертвые листья и в сухие сосновые иглы у себя под ногами.

— Поехали, Перри, — сказал Баярд, дернув за поводья. Перри поднял голову и, подпрыгивая, враскачку побежал вперед, но Баярд ловко перевел его на ровную рысь.