Карл Май - Невольничий караван

Он тут же понял, что на этот раз зашел слишком далеко. Краска бросилась в лицо Абдулмоуту, и он закричал:

— Берегись, гяур! Требовать и приказывать здесь могу я один! Почему я должен тебе верить? Кто докажет мне, что ты не лжешь, пытаясь спасти свою шкуру? Так ты говоришь, что вы с эмиром — большие друзья, единое целое? Отлично! В таком случае, и я буду рассматривать все, что делает он, так, будто это исходит от тебя. Если я должен обращаться с ним, как с твоим другом, то я и с тобой буду обращаться, как с ним. Итак, тебя ждет точно такая же судьба, как твоего дружка, и, откровенно говоря, я тебе не завидую! Принесите-ка шабах и для этого христианского пса и накрепко свяжите эту парочку друг с другом! А я тем временем подожду, дадут ли о себе знать их могущественные друзья, которые могут отомстить мне за них.

Солдаты принесли второй шабах и укрепили его вилку вокруг шеи Шварца. Затем концы обоих шестов связали вместе. Когда с этим было покончено, Абдулмоут сказал с глумливой усмешкой:

— Ну вот! Теперь вы настоящие неразлучные друзья, и я с удовольствием позволю вам взаимно облегчать вашу участь. Я очень сожалею, что в данных обстоятельствах вы никак не можете выполнить свою миссию и предупредить беланда. Но взамен этого я подготовил вам другой сюрприз: вы будете присутствовать при нашем нападении на деревню. Я по дружбе укажу вам место, откуда вам все будет прекрасно видно. А пока вас привяжут к дереву, чтобы вам не пришло в голову сбежать.

Шварца и эмира аль-Кади подвели к большому дереву и крепко привязали к стволу таким образом, что надетые им на шеи деревянные «хомуты» торчали теперь вперед под острым углом. Конечно, в таком положении думать о бегстве было бы просто безумием. Ловцы рабов понимали это, поэтому они вскоре перестали обращать на пленников внимание и занялись подготовкой к вечерней операции. Друзья поспешили воспользоваться этим и начали вполголоса переговариваться между собой.

— Что за новая насмешка судьбы! — проскрежетал эмир, задыхаясь от боли и гнева. — Разве так я рисовал себе тот миг, когда увижу наконец похитителя моего сына! Я думал, что буду выступать перед ним судьей, мстителем — и вот, я нахожусь всецело в его власти. Вместо того, чтобы погибнуть от моей руки, он будет медленно истязать меня до смерти!

— Вряд ли он на это осмелится, — не очень уверенно предположил немец, желая ободрить своего товарища.

— Он осмелится, можешь быть уверен, — возразил охотник, — но я не боюсь. Так хочет Аллах — что ж, я отдаю себя на его волю. Меня огорчает только одно: ведь из-за меня тебя тоже ждет неминуемая гибель!

— Не говори так! Я виноват не меньше, чем ты. Мы вели себя так неосторожно, что я ничуть не удивляюсь тому, что с нами случилось. Как мы могли не осмотреть местность, прежде чем устроить привал? А потом еще повернулись спиной к той стороне, откуда скорее всего могла прийти опасность! Не понимаю, как я мог допустить такое: ведь я так долго жил среда диких племен и, казалось бы, должен был знать, как надо вести себя в подобных ситуациях!

— Если бы только они не напали на нас так внезапно!.. — вздохнул эмир.

— Это все равно бы нас не спасло. Мы могли бы справиться с относительно небольшой шайкой негров, но не с несколькими сотнями этих чертей, которые к тому же очень хорошо вооружены. Счастье еще, что они не отняли у нас нашу одежду: иначе нам, пожалуй, пришлось бы вдвое тяжелее, чем сейчас!

— Клянусь Аллахом, я с радостью умер бы и безропотно вытерпел бы все пытки, которые только может придумать этот человек, если бы мог прекратить страдания моего сына!

— Ты, значит, веришь тому, что Абдулмоут рассказал тебе о нем?

— Да. А ты нет?

— Нет.

— Я не сомневаюсь в том, что он сказал правду.

— А я убежден, что он солгал. Неужели ты не понимаешь, что он хотел сломить твою силу воли, увидеть тебя поверженным к его ногам!

— Ты думаешь? Вообще-то это очень похоже на него.

— Верь мне, я знаю, что говорю. Я абсолютно уверен, что Сын Тайны и есть твой Мазид. Если хочешь, я даже попробую тебе доказать, что на самом деле Абдулмоут ничего не знает о твоем сыне.

— Как ты собираешься это сделать?

— Подожди только того момента, когда он снова заговорит с нами!

— Ты разрываешь мне душу! Впрочем, даже если ты прав, если Сын Тайны действительно тот, кого я ищу, — чем это теперь может мне помочь? Я все равно его не увижу, и он никогда не узнает, кто был его отец. Нас обоих скоро убьют, а кроме нас, некому рассказать ему обо всем.

— Но пока-то мы еще живы!

— Сейчас, сегодня — да, но, боюсь, это ненадолго!

— Конечно, о бегстве в данных обстоятельствах не может быть и речи, но ведь Абдулмоут сам признался нам, что в течение нескольких дней нас не тронут. Он хочет насладиться зрелищем твоих страданий, а это «удовольствие» ему придется отложить до возвращения в селение. Мы должны выдержать этот поход, значит, он пока будет беречь наши силы. Теперь давай подсчитаем. Сегодня состоится нападение на Омбулу, завтра ловцы рабов будут праздновать свой успех, а послезавтрашний день уйдет на подготовку к отправлению. Далее: дорога назад с захваченными рабами и товарами займет едва ли не в два раза больше времени, чем путь сюда. Таким образом, пройдет не меньше семи-восьми дней, прежде чем караван достигнет селения. За это время мы успеем что-нибудь придумать. Но и это еще не все. Вспомни о том, что в селении восстал гарнизон! Мы, разумеется, ни слова не скажем об этом Абдулмоуту.

— Ты думаешь, что из этой ситуации можно будет извлечь какую-нибудь выгоду для нас?

— Конечно! Если будет удачным нападение бунтовщиков, которые подстерегают отряд на равнине, то с Абдулмоутом будет покончено, и мы получим свободу.

— Бог милостив! Ты льешь бальзам на мои раны!

— Может быть, нам удастся избавиться от шабаха. Для этого одному из нас нужно только освободить руки.

— Сомневаюсь, что это возможно. Мои так прочно привязаны к бревну, что веревка врезается прямо в тело.

— Да, со мной то же самое, но веревка постепенно ослабевает, и я лучше сотру себе с рук мясо до самых костей, чем позволю себя убить, не предприняв попытки освободиться.

Тем временем ловцы рабов принялись седлать своих лошадей, верблюдов и быков: до захода солнца оставалось неполных два часа. Абдулмоут вновь подошел к своим пленникам и сказал:

— Я пришел попросить у вас прощения за то, что никак не могу позволить вам ехать верхом. Но за это вам будет оказана большая честь: вы будете привязаны к моей собственной лошади. Видите ли, друзья мои, я вас так сильно полюбил, что не в силах расстаться с вами ни на минуту. А тебе, эмир, может быть, приятно будет лишний раз вспомнить при этом своего сына, который, да будет тебе известно, так же бежал за моей лошадью.