Альфред де Бре - Дочь императора

Подъехав к мосту, Лоренцо призадумался: императорская охота приближалась к этому месту, покинув прежнее свое направление к югу.

– Стойте, дети! – сказал Лоренцо. – Что если его величеству вздумается вернуться через этот мост?

– Нет, – сказал тот самый разбойник, который придумал подпилить мост, – у императора хорошие проводники; они не решатся провести его по этому мосту. Всем известно, что он непрочен. Притом и ветер с юга, а охотники всегда держатся под ветром.

– Ну, право же ты далеко пойдешь! – вскричал Лоренцо, с таким чувством ударив своего товарища по плечу, что тот едва устоял. Негодяи в несколько минут подпилили связи, прикреплявшие настилку моста, оставив только необходимое, чтобы настилка не обрушилась сама собой, и чтобы она могла выдержать тяжесть одного или двух пешеходов, которые могли случайно пройти перед графом. Но ясно было, что если на мост вступит всадник в тяжелых доспехах, как Гельфенштейн, то мост тотчас обрушится и увлечет его за собой. Упав в воду, среди ила и речных трав, запружавших в этом месте реку, самый лучший пловец погиб бы неизбежно, даже раздетый.

Сделав свое дело, Лоренцо и его товарищи засели поблизости в тростнике. Между тем, граф Гельфенштейн быстро приближался в этом направлении по указанию крестьянского мальчика, который вызвался проводить его к месту императорской охоты. Он нетерпеливо желал, чтобы Маргарита увидела его поскорее не преступником, вынужденным скрываться, а достойным рыцарем, заслуживающим ее любви.

Под ним была свежая лошадь, и его раздражала необходимость ехать шагом за своим пешим проводником, уверявшим, что не умеет ездить верхом. Наконец, Людвиг не вытерпел и, наняв лошадь у проезжавшего мельника, принудил проводника сесть на нее.

Крестьянин цеплялся то за гриву, то за шею лошади, и вместо того, чтобы, как бы следовало проводнику, ехать впереди, следовал за графом, покрикивая ему: направо! налево! Приблизившись на расстояние четверти мили к мосту Старого Мельника, граф увидел по ту сторону реки охотников, скакавших к мосту и бывших от него почти на таком же расстоянии, как и он. Этот охотник, за которым издали следовала толпа всадников, был сам император. Он поскакал за своим соколом и опередил своих спутников, благодаря своему превосходному скакуну, который мчался по болоту, минуя трясины, лужи и ямы, где многие другие охотничьи лошади уже увязли и опрокинулись.

– Черт возьми! – вскричал один из товарищей Лоренцо. – Этот всадник, пожалуй, заберется на мост.

– И ведь как раз в ту минуту, когда подъезжает наш, – сказал Лоренцо, узнавший графа.

Вдруг Гельфенштейн остановился и, приподнявшись на стременах, начал пристально всматриваться во что-то. Заметил ли это Максимилиан, или также увидел предмет, привлекший внимание графа, только он в точности повторил все его движения. Предмет, на который они оба смотрели, был никто иной, как Рубин, любимый сокол Максимилиана, раненый цаплей, которая переломила ему крыло; он порхал в тростнике, убегая от преследовавшей его лисицы. Когда сокол взлетал, лисица останавливалась и внимательно следила за его слабым полетом в уверенности, что он далеко не улетит. Едва он опускался, как она снова принималась травить его. Бедная птица была совершенно истощена долгими отчаянными усилиями и заметно слабела. Гельфенштейн, сам страстный охотник, вполне разделял чувства императора при виде благородного сокола, гибнущего добычей лисицы. Забыв даже нетерпеливое желание увидеть Маргариту, он помчался к тому месту, где порхала птица. Максимилиан со своей стороны спешил к мосту, зная местность, где охотился почти каждый год и видя, что сокола можно спасти только с того берега. Когда он был уже в нескольких шагах от моста, Лоренцо, не знавший его в лицо, поднялся вдруг из травы, чтобы остановить его.

– Здесь нет проезда! – крикнул он императору. Максимилиан, не слушая, продолжал путь.

– Черт тебя побери, проклятый упрямец! – пробормотал Лоренцо. – Хорошо еще, что граф смотрит в другую сторону!

И с этими словами он неожиданным ударом подсек ноги лошади императора, которая с трудом пробиралась в этом месте по вязкой почве.

– Схватите его поскорее и заколите! – закричал Лоренцо, готовый убить двадцать невинных, лишь бы самому не попасть на виселицу сенешаля.

Но к его несчастью, легче было сказать это, чем сделать. Максимилиан, несмотря на то, что одна нога и одна рука его – к счастью левая, – попали под лошадь, необыкновенно ловко и хладнокровно оборонялся своим охотничьим ножом.

Когда лошадь Максимилиана упала, граф Гельфенштейн схватил уже сокола; но услыхав крики императора, бранившего разбойников, проворно вскочил в седло и повернул к мосту. Но лошадь его, испуганная узким проездом и шумом борьбы, попятилась. Гельфенштейн вонзил ей шпоры в бока и заставил ее кинуться на мост так стремительно, что она одним скачком прыгнула на две трети длины моста. В то же мгновенье мост рухнул и лошадь с всадником упали в реку. Гельфенштейн инстинктивно рванулся вперед и уцепился за тростник, росший на противоположном берегу. Людвиг с энергией отчаяния держался за эту слабую опору и, благодаря своей силе и ловкости, успел выползти из тины, несмотря на усилия Лоренцо и его сподвижников столкнуть его в воду.

Встав на ноги, граф поспешил на помощь неизвестному рыцарю, несколькими взмахами своего длинного меча разогнал окружавших его разбойников, и помог ему высвободиться из-под лошади.

Разбойники пытались напасть на них, но получили такой отпор, что двое из них легли на месте.

Лоренцо, в воображении которого живо рисовалась ожидавшая его виселица, подполз к графу; но Максимилиан заметил его движение и ударом ножа в спину пригвоздил его к болоту.

Тогда разбойники обратились в бегство, тем более, что императорская свита была уже близко.

Первое слово Максимилиана по избавлении от опасности было очень характерно.

– Клянусь моим патроном, ведь это бедный Рубин! – вскричал он взглянув на сокола, которого граф не упустил из рук, несмотря на ожесточенную битву. – Благодарю вас, рыцарь, за спасение моего сокола… и его хозяина, – прибавил он с благосклонной улыбкой.

Гельфенштейн вздрогнул, услыхав этот голос, и стал пристально всматриваться в спасенного им человека.

– Государь! – воскликнул он, узнав Максимилиана, несмотря на грязь, покрывавшую его платье и лицо.

– А, это вы, граф Гельфенштейн! – сказал император, удивительно памятливый на лица. – Добро пожаловать! Благодарю, что так кстати подоспели мне на помощь. Впрочем, здесь есть некто, кто лучше меня отблагодарит вас за вашу храбрость.