Гэри Дженнингс - Ярость ацтека

– Хуан, – заявил он мне, – ты даже не представляешь, сколько в мире коварства, потому что жил здесь, в Гуанахуато, как в шелковом коконе, избалованный деньгами и всецело поглощенный собой, не зная ни в чем отказа. Если бы ты хоть немного интересовался политикой, то знал бы, что творится в столице: а там, между прочим, по приказу вице-короля и архиепископа инакомыслящих душат ночью в камерах.

Он сел и посмотрел мне прямо в глаза.

– У них просто нет другого выхода, кроме как избавиться от нас, неужели тебе это непонятно? Причем избавиться потихоньку, без суда, ибо устроить процесс – значит предоставить мне трибуну, с которой я начну обличать существующий режим. А ты и вовсе послужишь живым напоминанием того, что надутые гачупинос столько лет, как последние дураки, принимали тебя за полноправного носителя шпор. Ну и теперь посуди сам: разве отправить нас в Манилу не самый лучший способ отделаться от неугодных персон так, чтобы все было шито-крыто? Всем известно, что из этой ссылки никто не возвращается, да и по дороге туда гибнет уйма народу. Так что наша смерть уж точно никого не удивит.

Мне чертовски не хотелось соглашаться с Лизарди, но я чувствовал, что он прав. Едва лишь корабль отплывет от берега, как нам перережут горло и скормят рыбам. Выходит, то, что я поначалу принял за помилование, обернулось смертным приговором.

– Да, amigo, – мрачно признал я, – похоже, мы обречены.

Хосе кивнул:

– Наконец ты начал разбираться в том, какова жизнь в Новой Испании.

Прошло еще семь дней, каждый из которых мы провели в мучительном каторжном труде. Моя таинственная благодетельница (я не сомневался, что ею была Изабелла) регулярно присылала мне провизию и оплачивала отдельный уголок в камере, а вот Лизарди по-прежнему не получал от родных никаких вестей. Теперь я делился с ним тем, что имел, уверяя Хосе, что, дескать, долг платежом красен, я считаю его братом, и тому подобное. На самом деле я прекрасно понимал, что если Лизарди и делился раньше со мной припасами, то лишь из страха, а случись этому червю и впрямь быть моим родным братом, уж я мигом придумал бы, как от него избавиться.

Нет, дело тут было совсем в другом: я рассудил, что предусмотрительность не помешает, ибо все еще может измениться, и он снова окажется наверху, а я внизу. Вот так я, дон Хуан де Завала, совсем недавно еще благородный кабальеро, научился ловчить и хитрить, проведя в тюрьме совсем немного времени.

Между прочим, Лизарди считал себя, чистокровного креола, гораздо выше меня: с его точки зрения, я был всего лишь жалким пеоном. Правда, мне сама эта мысль представлялась дикой – так хотелось верить, что в действительности я настоящий Хуан де Завала, а Бруто выдумал на смертном одре всю эту историю с подменой. Ведь, оказавшись жертвой собственного коварства, он наверняка вообразил, что я намеренно отравил его, и захотел отомстить.

Откровенно говоря, Лизарди порядком раздражал меня. Он с особенным презрением отзывался о моих умственных способностях, не упуская случая подчеркнуть, насколько я уступаю ему по части образования и знания жизни. Порой чувствовалось, что он видит во мне ребенка, неспособного к серьезным размышлениям и рассуждениям. Правда, следовало признать, что и сам я еще совсем недавно точно так же относился к своим слугам.

Шло время, и я начал постепенно привыкать к тяжелому труду: мускулы на руках и ногах крепли, я раздавался в плечах, становясь все менее похожим на изящного, стройного кабальеро.

Однажды мы вернулись с дневных работ и как раз подкреплялись едой и вином из моей корзинки, когда тюремщик вызвал Лизарди, желая поговорить с ним с глазу на глаз. Вскоре Хосе вернулся, причем я сразу приметил его довольную ухмылку, но этот книжный червь тут же опомнился, согнал ее с лица и нахмурился.

– Какие новости? – как ни в чем не бывало поинтересовался я.

– Увы, родные окончательно отказались от меня. Теперь нам не избежать Манилы.

Я потрепал его по плечу:

– Ничего, пока мы вместе, все не так страшно. Я полюбил тебя как родного брата, которого у меня никогда не было. И, пока я жив, не брошу тебя, можешь не сомневаться.

Так я сказал Хосе, а про себя подумал, что все-таки этот чертов книгочей был прожженным лжецом: новости ему явно сообщили хорошие, но он и не подумал ими со мной поделиться. А спрашивается, что ему в его положении могли сообщить хорошего? Неужели отменили ссылку в Манилу?! Интересно, с какой стати: может, этот стервец каким-то манером предал меня, чтобы облегчить собственную участь? Лизарди вообще был для меня загадкой: человек, которому хватило смелости обрушиться с яростными нападками на вице-короля и церковь, но при этом панически боявшийся боли и любого насилия.

Я терпеливо ждал наступления поздней ночи. Когда арестанты наконец угомонились и со всех концов камеры стали доноситься лишь похрапывание да сонное бормотание, я начал действовать. Навалился на Лизарди, заткнул ему рот и так зажал нос, что чертов грамотей весь побагровел и стал задыхаться.

– Только пикни, и я тебя придушу, – пригрозил ему я. – ¿Comprénde? Дошло?

Он судорожно закивал.

– Вот что, amigo, – прошептал я, – своей наглой ложью ты оскорбил меня в лучших чувствах. Сам получил хорошие новости, а мне рассказать не захотел? Придется тебя проучить.

С этими словами я вытащил из кувшинчика с повидлом насекомое и запустил ему в ухо. Лизарди стал ерзать и извиваться: я выждал некоторое время, а потом хлопнул его по уху с другой стороны, и незваный гость выскочил наружу.

– Смекнул, что это было такое, а? – поинтересовался я и пояснил: – Твой брат, червь, только не книжный, а такой, который может пробраться через ухо в твой мозг и прогрызть в нем ход, как в яблоке. У меня таких целая банка. А ну выкладывай, что узнал, а не то насыплю тебе этой дряни полные уши, и будет твоя башка словно червивый плод!

Несмотря на царившую в камере темноту, я увидел, как блеснули белки его закатившихся от страха глаз: ну и умора! Ослабив хватку, чтобы Лизарди мог говорить, я засыпал его вопросами:

– Ну, какими новостями тебя порадовали? Манила отменяется? Отец согласился тебе помочь?

– Sí, дело в том, что...

– Тсс, не так громко. Что затеяли твои родные?

– Мое место займет другой человек.

– Кто?

– Ну... это не имеет значения. Один из этих отвратительных подонков, которых тут полным-полно, станет на день Хосе де Лизарди. Ему хорошо заплатят, а я назовусь его именем.

Я кивнул:

– Ясно, вы поменяетесь местами. Его поместят в фургон, следующий в Акапулько, откуда и отправляется галеон в Манилу, а ты вместо него пойдешь мостить улицу. В конце дня тебя выпустят как обычного пьянчужку, который отработал положенные ему три дня. Так или нет?