Неравный брак - Альма Смит

— Доверяешь мне?

И она, заглянув в эти темные, полные решимости глаза, кивнула. Она доверяла ему. Полностью.

Он сделал это быстро и умело. Боль была острой и короткой, потом сменилась тупой ноющей болью. Он порвал свою рубаху на полосы, сделал тугую повязку, соорудил шину из веток.

— Держись за меня, — приказал он, сажая ее на своего коня, а своего поводья привязав к седлу. И они медленно пошли обратно, он вел лошадь под уздцы, она, стиснув зубы, держалась за его плечи.

Он не говорил ни слова всю дорогу. Но его спина перед ней была прямой и надежной. Его забота была не показной, а практичной и потому вдвойне ценной.

Дома он лично отнес ее в комнату, уложил, принес льда и травяной отвар от боли. Он сидел с ней, пока она не уснула, и его присутствие было успокаивающим, как лекарство.

На следующее утро он вошел с завтраком и… ее старым планшетом, который она не видела с самого приезда.

— Думаю, тебе будет скучно лежать, — сказал он, подавая его.

— Интернета здесь нет, но там твои книги, конспекты. Можешь повторить к возвращению в институт.

Она смотрела на планшет, потом на него. Он помнил. Помнил о ее мечте. И не просто помнил — он давал ей возможность не забыть ее.

— Спасибо, — прошептала она, и в глазах у нее выступили слезы. Не от боли. От этой неожиданной, щемящей заботы.

Он смущенно отмахнулся и вышел, оставив ее наедине с кусочком ее прошлой жизни.

Лежа с больной ногой, она листала конспекты, читала учебники. Но мысли ее возвращались к нему. К его рукам, вправляющим сустав. К его спине, надежной и прямой. К его глазам, полным страха за нее.

Он вошел вечером, неся ужин. Увидел ее за планшетом, с медицинским атласом на экране.

— Скучно? — спросил он.

— Нет, — ответила она честно.

— Интересно. Я как будто заново все открываю.

Он сел на край кровати, смотря на экран.

— И чему ты учишься сейчас?

— Анатомии сердца, — улыбнулась она.

Он посмотрел на картинку, потом на нее. И вдруг, совсем тихо, сказал:

— Мое сердце… оно тоже долго было спрятано ото всех. Как в броню. Боялось. Не доверяло. — Он сделал паузу, глядя куда-то мимо нее.

— А потом появилась ты. С твоим упрямством. С твоей болью. С твоим желанием жить, несмотря ни на что. И ты… ты заставила его снова биться. По-новому. По-другому.

Он поднял на нее глаза, и в них была такая уязвимость, что у нее перехватило дыхание.

— Я не прошу тебя забыть его. Я просто прошу… дай мне шанс. Дай нам шанс. Не как тюремщику и пленнице. Как мужчине и женщине, которые нашли друг друга в самых странных обстоятельствах.

Вероника смотрела на него, на этого сильного, гордого мужчину, который признавался ей в своей слабости, в своем страхе. Который просил не подчинения, а шанса.

Она медленно протянула руку и коснулась его ладони.

— Я даю, — прошептала она.

— Я боюсь. У меня все еще болит внутри. Но я даю нам этот шанс.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки. Не сжимая, а просто держа. Тепло его руки было самым честным ответом.

Они сидели так молча, пока за окном не стемнело. Прошлое еще было там, в углу комнаты, в виде планшета с конспектами. Будущее было туманным.

Но настоящее, это тихое согласие, эта хрупкая надежда, была той самой гранью, за которой начиналось что-то новое. Что-то страшное и невероятное. Что-то, ради чего стоило рискнуть.

Нога заживала медленно, и эти дни вынужденного бездействия стали для Вероники временем странной, непривычной близости. Артем оказался внимательным и терпеливым сиделкой.

Он приносил ей еду, помогал передвигаться по комнате, молча сидел рядом, когда боль не давала уснуть.

Они много говорили. Вероника рассказывала об институте, о своих мечтах стать детским хирургом, о смешных случаях из студенческой жизни. Артем слушал, задавал вопросы, и в его глазах она видела не снисхождение, а искренний интерес.

Он, в свою очередь, рассказывал об ауле, о сложном хозяйстве, о том, как в семнадцать лет пытался удержать в руках то, что оставили ему отец и брат. Он говорил о своем страхе оказаться недостойным, о своем одиночестве.

Они не касались темы Даниила. Это было табу, невысказанное, но соблюдаемое обеими сторонами. Это было их прошлое. А настоящее медленно, но верно ткало новую ткань их отношений — из доверия, уважения и тихой, растущей привязанности.

Однажды ночью Веронику разбудил кошмар. Ей снилось, что она теряет Даниила в толпе, что он зовет ее, но она не может до него докричаться, а потом его голос растворяется, и она остается одна в полной, оглушительной тишине. Она проснулась с криком, сердце бешено колотилось, по щекам текли слезы.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Артем. Он был без рубашки, в одних штанах, его волосы растрепаны, лицо заострено тревогой.

— Что случилось? — его голос был хриплым от сна.

— Тебе больно?

Она не могла говорить, только рыдала, вся сжавшись в комок. Он подошел к кровати, сел на край, его рука неуверенно легла на ее вздрагивающее плечо.

— Кошмар, — выдавила она сквозь слезы.

— Просто кошмар.

Он не стал спрашивать, что ей приснилось. Он просто сидел рядом, его твердая, теплая рука на ее плече была якорем в море ее ночного страха. Постепенно рыдания стихли, осталась лишь глубокая, щемящая грусть.

— Мне страшно, — прошептала она в темноту.

— Иногда мне кажется, что все это сон. И я вот-вот проснусь в своей старой комнате, и все будет по-прежнему. А иногда… иногда я боюсь, что это и есть реальность, а все то, что было раньше, просто призрак.

— Я знаю это чувство, — тихо сказал он.

— После смерти брата… мне месяцами снилось, что он жив. А потом я просыпался в тишине этого большого дома, и эта тишина была страшнее любого кошмара.

Его признание было таким неожиданным и таким искренним, что ее собственная боль словно отступила, уступив место состраданию к нему. Она повернулась к нему, в лунном свете видя его лица.

— Как ты с этим справился?

— Я не справился. Я просто… научился с этим жить. Построил новые стены. Нашел новые точки опоры.

— Он посмотрел на нее.

— Как и ты.

Его рука все еще лежала на ее плече. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань ночной рубашки, согревая ее. Она не отстранилась.

Ей не хотелось, чтобы он уходил. Его